Традиция, трансгрессия, компромисс

Будучи городскими жителями, мы часто поражались той легкости, с которой наши собеседницы используют непристойные тексты. Они не стали бы этого делать в официальной обстановке, например в присутствии местного чиновника, но когда мы приходили к ним домой, такие тексты часто всплывали в процессе разговора или при цитировании частушек. Иногда наши собеседницы интересовались, допустимы ли подобные тексты, или проверяли нашу реакцию на частушках менее «острых»; но как только они замечали, что частушки нам нравятся, они исполняли их с удвоенным энтузиазмом. Одним из наиболее удивительных для горожан элементов этих текстов была именно легкость, с которой они говорили о вещах, которые для нас относятся к сфере сугубой приватности. Нас поражало, что чирей на вагине или размеры полового органа становятся темой публичного высказывания. Шокировать слушателей – одна из интенций подобных текстов. Несомненно, деревенские нормы приватности значительно отличаются от городских. В большинстве деревенских домов – одна большая комната (и для сна, и для использования в дневное время). Родители, дети, бабушки и дедушки, – все обычно жили в этой комнате. Удобства обычно располагаются во дворе; чтобы не выходить из дома ночью, семья использует для всех нужд ведро, которое опорожняется по утрам (часто это обязанность взрослых или старшей женщины). Таким образом, представление о необходимости приватного пространства для секса и туалетных нужд, которое нами воспринимается как данность, не является обязательным в деревне. В условиях проникновения в деревню городской культуры представление о приватном постепенно меняется, но тем не менее большинство русских людей не ожидает в деревне тех же условий, что и в городе, и отсутствие приватного пространства в деревенском доме их не удивляет и не шокирует.

При этом в деревенской культуре, как мы уже отмечали, существовало и продолжает существовать представление о скромности. Если не для их дочерей и внучек (женщин, которые родились после 1950 года), то уж, во всяком случае, для наших собеседниц убежденность в том, что женскую честь нужно блюсти, сохраняет свою значимость. В традиции XIX и начала XX века сексуальные отношения между мужем и женой регулировались церковным календарем и народными обычаями: было множество календарных праздников, дней недели и периодов во время женского репродуктивного цикла, требовавших воздержания, сексуальные отношения требовали последующего омовения [Баранов 2005e: 623 – 624]. Многие из запретов и правил, связанных с церковными праздниками, уже не соблюдались в точности нашими собеседницами, но представление о необходимости регулирования и сокрытия сексуальных отношений продолжало быть актуальным и входило в жизненную практику наших собеседниц.

Таким образом, хотя деревенские эротические частушки шокируют горожан больше, чем жителей деревни, но и в деревенской среде они воспринимаются как трансгрессия. Как отмечал Бахтин, всеобщая вовлеченность в речь, игнорирующую условности и социальные нормы, приводит к переживанию особой коллективности. Такая речь не просто создает группу, говорящую на одном языке (сквернословие, брань), но группу, в которой (временно) отменяется или по крайней мере ослабевает существующая социальная иерархия [Бахтин 1965]. По своей ритуальной природе исполнение эротических частушек, так же как рассказывание анекдотов и выпивка, создает коллективную сплоченность, выходящую за пределы повседневного коллективного чувства, складывающегося на почве обменов, гостьбы и взаимных услуг [Paxson 2005: 72 – 78]. Здесь обнаруживается особая функция эротической частушки: посредством карнавального смеха создается социальное равенство и общность[92].

К сожалению, власти не понимали конвенций частушечной речи. В ней видели фольклорную форму, которая может быть полезна в правильных руках (то есть в руках партии) и вредна, если будет оставлена на произвол отсталых, необразованных и несознательных индивидов деревни. Официальная точка зрения была определена одним из советских фольклористов в 1935 году на собрании в Центральном доме работников искусств в Москве: «Конечно, далеко не все певцы частушек знают им настоящую цену… часто слушатели частушек не имеют достаточно высокого критерия в оценке произведений, часто их художественные вкусы оказываются недостаточно высокими, и тогда пошлость воспринимается как искусство» [Чичеров 1994: 27].

Частушка как сатира: советский контекст