Традиция, трансгрессия, компромисс

Еще одна грань общественного положения Татьяны проявляется в духовной сфере. Убедительная демонстрация глубокого знания церковной жизни может быть одной из причин, по которой ее считают сильной колдуньей, той, кто знает. Со стороны это кажется противоречащим здравому смыслу – верующий человек, прекрасно знающий церковную службу и все, что связано с ней, точно не может подозреваться в практике черной магии[116]. Татьяна не только читала молитвы по усопшим, но и пела в церкви, как и ее мать (которая также ведала церковной кассой). Однако в русской традиции границы между черной и белой магией, а также границы между христианскими и местными верованиями всегда были очень расплывчатыми – и исторически, и в постсоветское время. Колдун, который навел порчу, сам ее может снять и вылечить пострадавшего от его же действий; более того, знахари включают в ритуал лечения молитвы, обращенные к христианским святым. Если окружающие считали, что Татьяна обладает необычайно глубоким знанием в сфере церковной, они вполне могли предположить, что она может управлять сакральными силами как для добрых, так и для злых дел. Она сама себя выделила из общего ряда и стала «другой», и этих двух обстоятельств хватило, чтобы вызвать подозрения в причастности к колдовству.

Существует долгий научный спор о том, считать ли колдовство полем действия дьявольских сил или оно включает в себя обращение к нехристианским, «неведомым» силам (пантеизм) [Ivanits 1989: 94 – 95]. В народных заговорах и заклинаниях часто содержится обращение к святым, даже к Богу; они могут принимать форму молитвы, но они не являются текстами, санкционированными Церковью. Подобные апокрифические тексты составляют существенную часть богатой традиции народного православия в России [Heretz 2008: 22; Levin 1993]. Будучи частью этой традиции, колдовство/знахарство/ведовство действительно связывалось с дьявольской силой: многочисленные легенды, записанные в XIX столетии и позднее, повествуют о посвящении колдуна в его искусство путем подписания договора с дьяволом. В Красном мы не слышали подобных легенд, но слышали, как колдунью называют сатаной: «Она сатана хорошая!» В любом случае, следует отметить, что дискурс колдовства включает в себя христианскую терминологию.

В инструментарий знахарей входят христианские символы. Валентина описывает, как бабка читала молитвы на воду, предназначенную для лечения: «У нее был медный крест, камни и молитвенник, и еще что-то, и она тут стоит, а вода здесь, и она читает над водой и спрашивает, как твое имя». Линдквист тоже отмечает: «молитвенник, лампады и иконы всегда во множестве находились в комнатах знахарей, в которых они работали» [Lindquist 2006: 74]. Необходимость опираться на церковные символы она приписывает постсоветским знахарям и связывает это со спецификой посткоммунистического социального пространства. Сергей Ушакин считает, что россияне после распада Советского Союза испытывают недостаток в символическом языке, который бы адекватно отражал их субъективность; в такой ситуации люди начинают искать символическое и находят его в Русской православной церкви [Lindquist 2006: 74 – 75; Oushakine 2000: 1005, 1010]. Мы же постараемся различать городскую культуру и культуру деревенскую, а также проводить различие между старшим и младшим поколениями (Ушакин делал свои выводы на основании изучения молодых людей). В постсоветский период крестьяне старшего поколения не испытывали настолько сильного недостатка в символическом языке. Их понимание себя и поведение в большой степени были обусловлены габитусом и диспозициями, которые коренятся в досоветском времени, хотя их система верований и ее проявления подверглись влиянию советской атеистической пропаганды. Их субъективность оформлялась в советских категориях, но происходило это путем непрерывного и сложного согласования. Для старшего поколения деревенских жителей христианские символы имели большое значение на протяжении всего советского времени. Тем не менее в постсоветскую эпоху жители деревни испытывают особую потребность в языке, на котором можно говорить о религии, а также свободый доступ к этому символическому миру, который они соответственно используют в личной жизни.