Третий Рейх. Война: до критической черты. Книга I

По всей видимости, это разделение задач привело к тому, что миллионы немецких солдат на Восточном фронте никогда не сталкивались с деятельностью опергрупп полиции безопасности и СД, уничтожавших советских и партийных активистов и евреев. После окончания войны многие их этих солдат были убеждены, что нужно разделять «хороший» вермахт и «плохих» СС[675]. Поэтому жесткая критика вермахта за участие в злодеяниях часто наталкивалась на непонимание бывших солдат, которые, вероятно, на самом деле ничего об этом не знали. Огромное значение при этом имела и намеренная идеологизация войны на Восточном фронте. На Западе оценивали поведение солдат вермахта совершенно иначе. Так, 28 августа 1987 г. The Times

опубликовала отклик немецкого полковника Ганса фон Люка: в 60-е гг. он был изумлен приемом, который ему оказали в английской академии Генштаба как «честному и храброму противнику», а русские, у которых он был в плену, считали его прислужником преступного режима[676]. Известный английский историк Лиддел Гарт даже критиковал Нюрнбергский процесс за несправедливость по отношению к вермахту: по его мнению, немецкая армия соблюла «кодекс приличия» вопреки постоянному давлению со стороны нацистов[677]

.

С другой стороны, нельзя закрывать глаза на то, что есть ряд свидетельств добровольного участия солдат вермахта в «акциях» опергрупп полиции безопасности и СД. Это участие оправдывалось «приказом о комиссарах», по которому политических руководителей надлежало расстреливать на месте[678]. В войне на Восточном фронте солдаты вермахта, выполняя предписания нацистского руководства, проявляли бесчеловечность, которая абсолютно диссонировала с тем, как вел себя рейхсвер в Первую мировую войну или с тем, как вели себя немецкие солдаты на Западе[679]

. Уже 3 июля 1941 г. начальник оперативного отдела ОКХ полковник Хой-зингер (будущий руководитель бундесвера) отмечал, что планирование восточной кампании находится в полном противоречии с традицией европейского гуманизма Нового времени: немецкие войска на Востоке «ведут себя, как полчища Чингисхана»[680]. Это было вызвано расовыми взглядами Гитлера; в угоду этим взглядам насилие специально культивировалось в войсках, а не появилось там спонтанно. Кайзеровский генерал Эрих фон Людендорф в мемуарах справедливо указывал на то, что в России в Первую мировую войну немецкие оккупационные власти вели себя исключительно лояльно по отношению к гражданскому населению. К примеру, на еврейский праздник в 1917 г. тыловые службы рейхсвера для выпечки мацы раздавали верующим евреям муку[681]

.

В отличие от Первой мировой войцы, на востоке Европы, на Балканах, иногда в Италии вермахт свирепствовал, утратив всякие этические ориентиры. Это отношение солдат к населению оккупированных территорий породило соответствующее отношение к солдатам вермахта. Даже известный своими симпатиями к национал-социализму командующий 6-й армией генерал-фельдмаршал Рейхенау писал в памятной записке: «Последний русский крестьянин теперь понял, что немцы пришли в его страну не для того, чтобы освободить его от большевизма, — они преследуют свои собственные цели. Высказывания и действия руководящих работников рейха определенно показывают, что Украина для них — это колония, что интересы местного населения их совершенно не волнуют, что голодная смерть или гибель миллионов украинцев не имеют для немцев никакого значения. В связи с тем, что быстрого окончания восточного похода не предвидится, наше отношение к местному населению нуждается в пересмотре»[682]. Гитлер, разумеется, игнорировал слова верного и лояльного ему генерала.

Уже в 1942 г. партизаны стали представлять для вермахта серьезную проблему. Если первоначально, как писал в отчете один из начальников полевой полиции вермахта (geheime Feldpolizei), «сельские жители видели в немецких солдатах освободителей от большевистского ига, ожидали от них ликвидации колхозов и справедливого раздела земли», то в дальнейшем «все сильнее стало замечаться известное изменение настроений». Эти изменения произошли вследствие политики реквизиций. В отчете новые настроения крестьян характеризовались фразой «Сталин оставил в нашем хлеву, по крайней мере, одну корову, а немцы отняли и эту». Дружественно настроенные по отношению к немцам бургомистры говорили по поводу реквизиций: «Насильственно и незаконно отобранная у крестьянина корова означает лишних двух партизан в лесу». В этом же отчете говорилось, что особенно плохо дело обстоит с беженцами — они питаются хлебом, выпеченным из гнилой прошлогодней картошки, смешанной со мхом и мусором. Неудивительно, что много беженцев присоединяется к партизанам[683]. Полевая полиция вермахта была озабочена не только сменой настроений населения, но и местными методами ведения войны. В том же отчете отмечалось, что многие задержанные имели при себе яды, в том числе мышьяк, морфий, стрихнин; они были предназначены для отравления пищи и колодцев.