Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Одна конкретная речь в память о Ленине – а именно речь Сталина – тоже могла повлиять на создание пьесы. Законная жена Юркуна актриса Ольга Гильдебрандт-Арбенина пишет в своих мемуарах, что Кузмин имел обыкновение перерабатывать сюжеты, придуманные Юркуном, и эта его привычка доводила Юркуна до слез обиды в самом начале их отношений, в особенности из-за того, что Кузмин был талантливее – он был Моцартом в их дуэте. Одним из таких сюжетов был Нерон, которого Юркун хотел сравнить с Лермонтовым. И хотя Гильдебрандт-Арбенина пишет, что идея Юркуна сильно отличалась от того, что в итоге отобразил Кузмин, она также отмечает, что Юркун признавал значимость речи Сталина, посвященной смерти Ленина. «Он напророчил славу Сталина сразу после его речи на смерть Ленина, – как речь Августа над гробом Цезаря, – он сказал, это был огромный политический шаг Сталина»[390], – отмечает она и добавляет, что у Юркуна была способность угадывать талант и в какой-то степени будущее.

Возможно, Кузмин заметил параллель, которую Юркун провел между речью Сталина и римской историей, а также предложенное им соединение лидера большевиков и писателя. Как бы то ни было, в «Смерти Нерона» ускоренный пятилетний план Сталина находит отражение в составленной Нероном программе на следующие четыре года правления: «Через четыре года мы изживем все общественные бедствия: голод, повальные пожары, нищету, сами стихии будут нами обузданы. Сам этот план есть уже победа и достижение» (353). А бездействие Нерона во время голода, с которым столкнулись его подданные, напоминает о бедственном положении русских крестьян в период коллективизации сельского хозяйства, одобренной Сталиным в то время, когда Кузмин писал пьесу[391].

Светоний заканчивает описание правления Нерона упоминанием различных реакций на смерть тирана. Он пишет, что большинство римских граждан «бегали по всему городу во фригийских колпаках» [Светоний 1990: 174]. Другие же оплакивали мертвого тирана и основали культ в его честь. Они заверяли, что Нерон на самом деле не умер и восстанет из мертвых. В соответствии с описанием, данным Светонием этим подданным, Кузмин оканчивает пьесу сценой на могиле Нерона, где женщины одновременно горюют о смерти императора и отказываются смириться с мыслью о его смерти. К ним присоединяется юная девушка по имени Тюхэ (идея счастья), вспоминающая о своей единственной встрече с Нероном несколькими годами ранее в Греции. Она говорит о нем так, как говорят о Христе, заявляя, что, если бы Нерон позвал ее по имени, даже будучи мертвой, она бы встала на его зов. Иронично перекликаясь с грандиозными обещаниями Нерона, звучат слова Тюхэ о том, что имя тирана «звучит для меня как благовестие» (380).

Тема преклонения перед правителем, усилившаяся в конце пьесы, связывает фигуру Нерона с Лениным: как подчеркивает Роберт Такер, культ Ленина был «устоявшимся институтом общественной жизни в 1929 году, когда Кузмин завершил свою пьесу» [Tucker 1973: 462][392]. Еще в 1924 году, сразу после смерти, Ленин был объявлен религиозной фигурой, приближающейся по значению к Христу. Его объявили бессмертным, как и его дело, и в ряде случаев его одновременно воспринимали как человека и как бога [Fosburg 1975: 308,313]. Как-то раз группа крестьян из Калужской области запросила у Центрального комитета Коммунистической партии «краткое жизнеописание Ленина, чтобы использовать его вместо Евангелия» (op. cit., 322). Советские учреждения стали создавать «ленинские уголки», напоминающие о красных углах с иконами. Увидев один из таких уголков, англичанин, посетивший Москву, не удержался и заметил, что «Ленин заменил Христа» (op. cit., 322). Восторженные описания Нерона, которые дает Тюхэ, можно воспринимать как сардонический комментарий Кузмина по поводу усиливающейся политики возведения в лик святых образа Ленина и почти священного статуса, которым наделяются власть и облеченные ею лица[393].