Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Однако во втором действии мы обнаруживаем, что далеко идущие планы Нерона оказались недостижимы. С момента его восхождения на трон ходят слухи, что он сговорился со своей матерью Агриппиной убить Клавдия, а уже став императором, убил после нескольких покушений саму Агриппину и свою беременную жену Поппею – эти преступления терзали его совесть до конца дней[385]. Поскольку у Нерона отсутствует уважение к его подданным и во время его правления Рим теряет несколько провинций, римские граждане поднимают бунт. Нерон сам осознает к середине пьесы, что его планы пошли прахом, и удивляется, почему «для того, чтобы облагодетельствовать человечество, нужно никому в отдельности не делать добра!» (360)[386]. И все же ему удается найти разгадку этой головоломки: «Только став императором, убеждаешься, что нет людей» (350). И когда его казначей сообщает ему, что римский народ голодает, Нерон, запланировавший строительство нового дворца, отвечает: он слышал, что «в Индии есть люди, которые настолько владеют собой, что могут по три года ничего не есть» (353). Несмотря на его ранние возвышенные намерения, в третьем действии мы видим попытки Нерона сбежать от преданных им и обозленных римских граждан, а в конце он вынужден покончить собой, когда неумолимые центурионы приближаются, чтобы казнить его как «врага народа» (369). Имевший власть и возможность претворять свои идеалы в жизнь в широких масштабах, Нерон, вместо их воплощения, стал убийцей, которого боялись и отвергали и который принес смерть многим своим приближенным. В результате его заставили умереть те, кому он изначально собирался помочь.

Выражая страхи Кузмина о судьбе искусства при новом режиме, его Нерон играет на скрипке, когда полыхает Рим, являя собой насмешку над истинным творческим началом. Вслед за Светонием Кузмин изображает декламации Нерона такими мучительно длинными, что женщины во время них успевали родить, а мужчины притворялись мертвыми, только чтобы избавиться от них [Светоний 1990: 159]. Важно, что Кузмин соединяет эти пресловутые смехотворные артистические выступления Нерона с приступами жестокости: например, Нерон лежит в постели, давая отдых голосу, когда в комнату входит Поппея и упрекает за отсутствие действий с его стороны как императора. После этого она получает три смертельных пинка в живот. Испуганные и сбитые с толку подданные Нерона насмехаются над его творческими потугами. «Почему он такой закутанный? Он болен?» – спрашивает один из зрителей при виде Нерона-«певца» с перевязанной шеей (345). Заблуждения Нерона относительно его артистиче-

Кроме того, в других своих текстах Кузмин во многом опирается на Достоевского: роман Кузмина «Тихий страж» (1914–1915), к примеру, охарактеризовали как пародию на «Братьев Карамазовых». См. [Field 1963: 299]. ского таланта достигают своего пика в знаменитых предсмертных словах, переданных Светонием: «Во мне мир лишится большого артиста!» (37б)[387]. Кузмин всячески подчеркивает, что самозабвенный тиран Нерон не способен создать достойное уважения искусство.

Кузмин изображает Нерона утопическим мечтателем, вставшим на фатально неправильный путь, и такое прочтение, очевидно, отражает его реакцию ужаса в отношении советских вождей, их взглядов на мир и их влияния на Россию. В записи в своем дневнике от 28 января 1924 года он выразил свое отношение к проявлениям траура по всей России в связи с кончиной Ленина[388]. Он охарактеризовал речи в память о Ленине как «сплошное вранье и шарлатанство», добавив: «Весь мир через пьяную блевотину – вот мироустройство коммунизма… Придумал написать “Смерть Нерона”» [Богомолов, Малмстад 2007:349]. Как показывает Глеб Морев, для Кузмина сравнение планов большевиков и их действий с телесными испражнениями повторяется в 1920-х годах. В произведении 1925 года «Пять разговоров и один случай» он провел параллель между последствиями революции и фекалиями[389]. Возникает искушение предположить, что с помощью таких ассоциаций Кузмин подчеркивал невыразительные результаты «творческих» попыток большевиков в создании нового общества и политики в отношении творческих вопросов.