Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Но в двух терцетах, следующих далее, Иванов высказывает мысль, что эта смерть в пламени дает надежду на обновление. Каков бы ни был источник горестей Трои, она сдалась пламени, но затем чудесным образом «восстала из пепла». «Троя крепла, \ Когда лежала Троя сожжена», – заявляет он в последних строках сонета. Другими словами, горстка выживших троянцев под предводительством Энея движется к тому, чтоб основать новое царство, еще более могущественное – римское. Смерть, в контексте основного нарратива Иванова, делает возможной будущую жизнь: в самом слове «горим» содержится противоположное ему в контексте слово «Рим» – символ непрерывности, не исключающей время от времени воскрешений из пепла, подобно фениксу. И этот процесс применим как к отдельным личностям – эпическим героям, таким, как Эней и его двойник из XX века Иванов, так и к целым нациям, ведь Троя переживает славное второе рождение, свидетельством которого является Рим. Значимость роли памяти в этом воскрешении подчеркивается в финальной строфе стихотворения словом «памятливая», которым характеризуется голубизна римского неба, и словом «помнит», связанным с кипарисом, который наблюдает воскрешение Рима[304]. Как продемонстрирует Иванов в следующих сонетах цикла, шедевры искусства, которыми наполнен Рим, как и кипарис, являются свидетелями долгой созидательной жизни города и того, как предшествующие поколения вдохновляют на значимые творческие свершения поколения грядущие.

Конечно, главным мотивом «Энеиды» является предназначение Энея основать Рим – эта миссия лежит в основе его побега из Трои и оправдывает все его решения в ходе повествования. Несмотря на его иноземное происхождение, Эней принадлежит Риму, и его судьба – оказаться здесь[305]. Продолжая параллель с Энеем, русский эмигрант Иванов тоже заявляет о своих правах на город, в который прибыл как пилигрим. В третьей строке первого сонета он приветствует город, обращаясь к нему с некоторой фамильярностью – «тебя», как к своему дому. Его прежние визиты в город упоминаются в первом слове цикла («вновь»), и эта тема повторяется в восьмом сонете, где поэт вспоминает традицию бросать монеты в фонтан Треви в надежде вернуться в город[306]. В восьмом сонете Иванов утверждает, что зарок сбылся: фонтан вернул счастливого странника в этот священный край. Новые личные святилища восстали из пепла прошлого. Прогулка поэта-изгнанника приобретает возвышенный характер за счет использования архаичного произношения и высокого стиля («реве» в первой строфе рифмуется с «Треви» и «водометов» в четвертой строке)[307] и в то же время персонализируется, гуманизируется с помощью императива во втором лице единственного числа в третьей строке – это единственная императивная форма обращения к человеку в тексте. Через такие личные формы и повторы в более ранних и поздних сонетах цикла Иванов напоминает читателю, что Рим – это место, которому он уже платил дань на протяжении жизни и, как и его соратник по странствиям Эней, имеет здесь корни и связи. Это его возрожденный дом.

Троянская тема с различными отголосками продолжает звучать во втором сонете, посвященном мифу о полубожествах Диоску-pax – укротителях коней Касторе и Поллуксе, братьях Елены Троянской. Елена, прекрасная жена греческого воина Менелая, была похищена троянцем Парисом, что и вызвало Троянскую войну. В этом сонете, озаглавленном «Monte Cavallo» как напоминание о холме, где находятся две статуи Диоскуров, Иванов говорит о легендарной роли, которую братья сыграли в битве при Регильском озере в 496 году до н. э., отдельно упомянутой во втором примечании к стихотворениям. По легенде, в этой битве между римлянами и латинянами участвовали на стороне римских квиритов (граждан) давно умершие Кастор и Поллукс. Затем они объявили римлянам, что битва выиграна. В благодарность за это римские граждане основали культ в их честь. Римские граждане, получившие их помощь, оказываются, таким образом, в одном ряду с лирическим «я» поэта, чьи мольбы о возвращении в Рим получают ответ в восьмом сонете, у вод фонтана Треви. Как и для римлян, присутствие Иванова в Риме и его участие в римской истории одобрены свыше персонажами древней народной легенды.