Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Неясно, является ли прослеживаемая у Кузмина в 1905 году связь христианства с социализмом, который он презирает, и с иудаизмом признаком изменения его взглядов на христианство после 1897 года, когда он связал раннее христианство с язычеством в положительном ключе. Очевидно, что его взгляды на христианство были не совсем последовательны. Важно, однако, различать личную веру Кузмина в христианство в течение всей его жизни[371], которую он повенчал с неизменным интересом к неоплатонизму и гностицизму[372], и его отношение к христианству как утопическому массовому движению и монолитному официальному институту. Недовольный официальной русской православной церковью, как и многие его современники-творцы рубежа веков, Кузмин изучал религию русских староверов и католицизм, хотя в его дневнике 1905 года и содержатся записи о его присутствии на православных службах [Кузмин 2000: 95]. В то же время он продолжал соединять христианство как течение с иудаизмом и социализмом, а в советский период все сильнее осуждал и христианство, и социализм за их утопичность, не только нереалистичную, но и вредную, а также за антииндиви-дуалистический экстремизм. Тем временем его неизбывный интерес к Италии и Древнему Риму и различным связанным с ними ассоциациям проявляется в большом количестве литературных произведений в его творчестве, включая «Смерть Нерона» [Марков 2015: 467–479].

Учитывая возмущенную реакцию Кузмина на революционные волнения 1905 года и в целом отвержение им идеи социализма, первоначальное принятие им событий 1917 года вызывает удивление: Кузмин на время поддался революционному утопизму, который прежде так долго отвергал. Захваченный хилиастиче-скими тенденциями, прокатившимися в среде русской интеллигенции в тот период, а также выражая сильный протест против участия России в Первой мировой войне, он, похоже, был увлечен мечтами о новой культуре, в которой, как пишет Чарльз Ругл, «социальные и философские различия разрешаются благодаря гуманистическому духу взаимного уважения» [Rougle 1979:101]. После Февральской революции Кузмин радостно приветствовал революционеров, ожидая наступления эры мира и гармонии, которая, как он верил, начнется с их приходом. Он характеризовал революцию как событие, имеющее религиозный подтекст, и отображал ее как «ангела в рабочей блузе», заявляя о своих взглядах на людей как на «братьев» [Malmstad, Bogomolov 1999: 254]. Весной 1917 года Кузмин вступил в новый Союз работников искусств и был избран вместе с Блоком, Маяковским и Николаем Пуниным в Исполнительный комитет. Наряду с Маяковским и Всеволодом Мейерхольдом, Кузмин также стал участником группы левого толка «Свобода искусству», сплотившейся в рамках Союза и отвергавшей консервативные влияния в мире искусства [Rougle 1979: 60–61; Богомолов, Малмстад 1996: 200].

Энтузиазм многих представителей интеллигенции заметно поубавился после октябрьского переворота, совершенного большевиками. Однако Кузмин остался сторонником революции. В своем дневнике он написал 26 октября 1917 года так: «Чудеса свершаются. Все занято большевиками» [Богомолов, Малмстад 2007: 346]. Он сказал своему приятелю Георгию Чулкову: «Само собой разумеется, что я большевик» – и добавил, что Ленин, выступавший против продолжения участия России в Первой мировой войне, был ему милее, чем «все эти наши либералы, которые кричат о защите отечества». В ответ на вопрос, изменил ли он свое отношение к социализму, он сказал: «Социализм? Я ничего не имею против. Мне все равно». Он написал 4 декабря 1917 года в своем дневнике, что переворот был «благословен». Чулков отметил свое удивление «при созерцании метаморфозы декадента-черносотенца в революционера-большевика» [Чулков 1999: 83].