Три персонажа в поисках любви и бессмертия

Так они кружили и кружили. Так говорили и говорили. Один – помоложе и повыше, натянутый, как струна, а другой – постарше и со спины уже поникший. Были ли они любовниками? Один странный оборот в единственном сохранившемся письме Павла к учителю мог бы склонить нас к подобному предположению. Но, вместе с тем, помянутый оборот может быть прочитан тремя различными, прямо противоположными способами, так что придется нам за отсутствием других каких-либо отчетливых – прямых или же косвенных улик – признаться, что об этом мы ничего ровным счетом не знаем и, скорее всего, никогда не узнаем. К нашей истории этот вопрос не имеет никакого отношения. Так что вернемся к вещам более серьезным.

Благодаря регистрам Бодлианской библиотеки мы знаем, что студент Павел Некревский занимался там почти ежедневно и что, помимо старых книг, латинских и иных инкунабул, стал он постепенно уделять все больше времени рукописям, причем самым что ни на есть древним и спорным, пока, наконец, внимание его не привлекла та самая, а именно рукопись № 233 из фонда Дригби. Она-то и стала на долгие годы предметом его въедливо-дотошных штудий.

Не Павел открыл эту рукопись: в те времена она уже была известна специалистам. Обнаружил ее один скрывавшийся в Оксфорде от революционных бесчинств у себя на родине французский эмигрант и священник, нумизмат, палеограф и, помимо всего перечисленного, человек крайне любопытный до всего, что пахло стариной. А поскольку помимо прочего в рукописи этой речь шла об императоре Карле Великом, или, говоря иначе, Шарлемане, то наш ученый роялист ею увлекся и даже, как смог – то есть приблизительно и со многими ошибками, – переписал все четыре тысячи два созвучных и согласных стиха, подписанных странным именем Гарольдус. Несколькими десятилетиями позднее вышло первое издание этой рукописи с прежними и новыми, прибавившимися еще ошибками, а затем второе, третье и многочисленные другие, осуществлением которых вышеупомянутое человечество обязано было то французам, то немцам. Хотя все эти издания и являлись публикацией одной и той же рукописи № 233 из фонда Дригби, но отличались они одно от другого до удивительной чрезвычайности. Так что если бы однажды кто-нибудь отважился опубликовать эту и без того длинную поэму, эти более чем четыре тысячи стихов со всеми разночтениями – то есть издать так называемый вариорум – то получился бы поэтический змей длины неописуемой, сравнимый разве что с вариорумом… впрочем, зачем все это нашему читателю, для понимания дальнейшего это ему отнюдь не пригодится, а если, паче чаяния, ему все же интересно, то скажем – сравнимой разве что с вариорумом од Горация.

Почему так случилось, понять нетрудно. Если вы спросите педанта, он объяснит вам, что рукопись № 233 из фонда Дригби датируется концом XII века, а сочинена была переписанная в ней поэма как минимум веком раньше; что рукопись была исполнена англичанином, а поэма сочинена по-французски; что, короче, из-за всего этого сумбура случилось так, что в ней развелось немыслимое количество разнообразных абсурдных ошибок. Во множестве мест непонятно даже вовсе, что и как читать, ибо иной раз от одной всего лишь косо написанной буквы смысл слова менялся на прямо противоположный, а в другой раз, как ты эту букву ни читай, смысла не случалось вовсе.

Мы же, в отличие от педанта, объясняем это так. А именно, что каждый человек читает то, что понимает, а понимает то, что знает заранее, то есть еще до того, как начал читать. Таким образом, читатель читает не ту книгу, которую написал писатель, а свою собственную. Подтверждений тому существует множество. А потому: сколько ни на есть читателей у одной и той же книги, столько и книг. Сколько раз одна и та же книга была прочитана, столько у нее и писателей. Писатель пишет свою книгу набело только для себя, а для читателей он пишет черновик, по которому читатель сочиняет сам. Причем каждый – как ему это понравится. В связи с этим вовсе не удивителен тот факт, что, сколько у одной и той же рукописи издателей, столько и печатных текстов. Что само по себе замечательно, ибо таким образом ни одно издание не может считаться совершенным – ни последним, ни исчерпывающим. И сколько раз мы ни склонимся над рукописью XII века, столько раз мы что-то новое, свое в ней прочтем. Если же принять во внимание, что в том же самом XII веке каждый переписчик – или, иначе говоря, скриб – скреб бумагу на свой манер и по-своему копировал оригинал – а может быть, и не оригинал, а копию, – то возникнет как модная грусть по поводу нестабильности и хрупкости смысла, так и вечное и сильное чувство нерушимой связи, этакой цепи с передатчиком, по которой, словно по испорченному телефону, течет туда и сюда хотя и неверная, неточная и непрочная – но живая – информация, всякий раз новая, всякий раз ложная, но в основе своей верная, которую и информацией-то не назовешь.