Три персонажа в поисках любви и бессмертия

А в зависимости от того, как каждый новый издатель воображал себе поэта Гарольдуса, ничегошеньки о нем ровно и положительно не зная – ибо было все это очень давно, – но неизбежно и несомненно сам в нем как в зеркале отражаясь – ведь плоды нашего воображения это наши дети, неизменно нас напоминающие – так он и правил рукопись, приближая ее стиль то к тому, то к другому языку и времени: то к изысканной придворной идиоме франкской и трубадурской, то к диалекту нормандскому, то к островному, двуязычному и вычурному, почти уже три на десять вековому. У каждого ведь – свой темперамент.

При этом все издатели полагали, что рукопись № 233 из фонда Дригби, а также семь других, более поздних рукописей, в которых та же поэма фигурирует то в удлиненном, то в сокращенном виде, была лишь тенью от той первоначальной и нетронутой поэмы, которую все эти рукописи копировали неточно. И каждый издатель считал себя героем и освободителем, этаким святым Георгием, единственным, способным по этой, так сказать, тени угадать первооблик давно канувшей в Лету поэмы, освободить деву от цепей и когтей дракона, выпустить ее на свет божий во всей ее лингвистической непорочности. Это последнее обстоятельство является самым странным. В нем заключена даже некая мистерия. Встает вопрос: какова на самом деле природа той страсти, коей одержимы издатели древних рукописей? Что движет ими в их неудержимом рвении к восстановлению утраченного прототипа? Что за прозрачность им мнится? Что за туманность? Что за Андромеда? Что за знание, скрытое за пергаментом, что за сущность – за начертанными на нем литерами?

Но оставим. Пожалеем нашего читателя. Заметим лишь напоследок, что случались и такие талмудисты, до такой степени и такой ряби в глазах дочитавшиеся, эти буквы и строфы между собой до того досравнивавшие, что приходили они к выводу, что рукопись № 233 из фонда Дригби была документом фальшивым. Встречавшиеся в ней ошибки то казались им слишком обильными, то недостаточно частыми. И то и это означало в их глазах, что текст наш был придуман искусственно; составлен на слишком правильном или на слишком неправильном с грамматической точки зрения языке. И тот и другой излишек выдавал фальшивость. Особенно мучили этих фарисеев вопросы склонения и спряжения. То же касалось и синтаксиса. Что уж тут говорить о фонетике, морфологии и так далее. Главное же, чем руководствовались те, кто считал поэму поддельной, было то, что ничего подобного по выразительности и силе, по лиризму и трагическому напряжению не только что в XII, а и в последующие века создано не было, а значит и быть не могло. Короче, поэма была уникальной. А уникальность не прощают. У хулителей рукописи № 233 из фонда Дригби было при этом аргументов не больше, чем у защитников. Так они и продолжали совместно и раздельно, одни объяснять, что никакого Гарольдуса на свете не было, как не было никогда и Оссиана, что была поэма придумана и написана тем самым эмигрантом, французом и контрреволюционером, кстати сказать, по происхождению нормандцем. А другие держали того же самого Гарольдуса за галльского Гомера, хоть и слегка примитивного и, может быть, даже карлика.

Вот в этом месте и выступает на ярко освященную сцену гарольдоведения наш светлоглазый юноша. Наслушавшись горьких речей сэра Полкрэва, он предался изучению описанной рукописи и поименованного выше трубадура с дотошностью прямо религиозной. Вместо трубадура народного и наивного, кривоватого и кособокого, он стал прозревать в Гарольдусе благородного аристократа. А поэзию его, полную ассонансов, кадансов, и прочих изысков – да, именно изысков, а не, как раньше принято было считать, неуклюжестей – стал сравнивать с великими духовными свершениями Петрарки и Данте. С благословения и даже, можно сказать, рукоположения сэра Полкрэва стал он медленно и вдумчиво готовиться к подвигу – первому полному переводу поэмы на английский язык. Этим переводом должен он был обогатить очередное переиздание «Золотой книги» своего учителя. Он уже перевел добрые стихов пятьдесят, что, извините, отнюдь не шутка, как вдруг обратил внимание на то, что пергамент, на котором написана поэма, был в некоторых местах подчищен, и что на этих подскребанных местах, поверх зачистки, были написаны другие буквы.