Тридцатилетняя война. Величайшие битвы за господство в средневековой Европе. 1618—1648

Главным для Фридриха оставалось соединение войск Мансфельда и Христиана. Долина Неккара лежала позади, и теперь Мансфельд и Тилли рвались к Майну, первый – чтобы помочь Христиану с переправой, второй – чтобы помешать. Самая краткая дорога для Мансфельда пролегала через земли ландграфа Гессен-Дармштадтского. Этот безобидный князь был добропорядочным подданным императора, но не имел оружия, и, когда Фридрих и Мансфельд появились у стен его маленькой столицы, он вынужден был принять их армию и оказать гостеприимство ее командирам. Напрасно сам он пытался тайком бежать, чтобы уклониться от ответственности: грязного, с натертыми ногами, его с позором вернули после долгого ночного пути и категорически потребовали отдать Рюссельсхайм, небольшую крепость на Майне. С почти героическим упорством ландграф отказался, и Мансфельд продолжил путь к Майну, возмущаясь тем, что ему пришлось сделать этот бесполезный крюк, и увозя с собой ландграфа и его маленького сына в качестве заложников.

Эта короткая проволочка спасла ситуацию для Тилли и Кордобы. Они добрались до Майна раньше Мансфельда и обнаружили, что Христиан только что подошел и занял плацдарм у Хехста.

Армия Христиана насчитывала около 12–15 тысяч человек, весьма скромно вооруженных, и три пушки, две из которых пришли в негодность. Поэтому он был не в состоянии вступить в бой с противником. Однако он знал, что Мансфельд уже не за горами и ему крайне нужны подкрепления и деньги. Перед Христианом стояла задача переправить через Майн как можно больше людей и всю свою награбленную добычу; и он сделал это наперекор соединенным силам испанцев и баварцев. Он потерял 2 тысячи человек, большую часть обоза, все три знаменитые пушки, но все-таки форсировал Майн и соединился с Мансфельдом почти со всей своей кавалерией и триумфально спасенной казной.

В соответствии с закоснелой военной теорией того времени вся Европа осудила успех Христиана как сокрушительное поражение по причине его безрассудства и расточительного отношения к человеческим жизням. Само собой, для Тилли и Кордобы было вполне естественно заявлять о своей победе, хотя они и не достигли единственной важной цели. Но когда Христиан в приподнятом настроении соединился с Мансфельдом и Фридрихом, самим своим видом опровергая слух о том, что его убили, для него было вовсе не так естественно и крайне неприятно, что у профессионального полководца не нашлось для него иных слов, кроме брани.

Объединенные армии едва ли насчитывали меньше 25 тысяч человек, и, даже если у Тилли и Кордобы войск было больше, к тому времени их уже крайне изнурили бесконечные переходы и последствия двух тяжелых битв. Мансфельд, возможно, с ревностью относился к молодому князьку, который первым усаживался за стол и, как видно, имел привычку брать на себя главную роль во всех разговорах; во всяком случае, весной и летом он периодически заболевал, чувствовал себя усталым и пребывал в дурном настроении. Его людям настолько не хватало денег, что и добыча Христиана не смогла исправить дело, да и вопрос фуража в оккупированной стране стоял для них не менее остро, чем для войск Тилли.

Единственным ценным достоянием Мансфельда была его армия, и он не хотел рисковать ею в совместных действиях с безрассудным Христианом; он не разделял ни преданности принца делу протестантов, ни пренебрежительного отношения к жизням простых солдат. Без его поддержки Христиан ничего не мог сделать, и через несколько дней после битвы при Хехсте Мансфельд настоял на том, чтобы соединенные армии отступили через Рейн к Ландау, предоставив неприятелю беспрепятственно занять правый берег.

Такой-то разношерстной и бранчливой компанией они потянулись на юг в сторону Эльзаса – Фридрих периодически объяснял ландграфу, что формально не воюет с императором, Мансфельд доказывал, как надо было поступить в Хехсте, а Христиан во весь голос объявлял шокированным слушателям, что заселил падерборнское епископство «маленькими герцогами Брауншвейгскими», которые вырастут и наведут порядок среди попов.