Тропа к Чехову

В этом разделе использованы материалы, собранные в книге: Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 705–832.

«Слово о Чехове» Томаса Манна печатается по изданию: Манн Т. Собр. соч.: В 10 т. Т. 10. М., 1961. С. 514–540.

Высказывания зарубежных писателей, критиков и филологов – Кэтрин Мэнсфилд, Вирджинии Вулф, Т. Манна, Д. Голсуорси и других – позволяют понять, какое место занял Чехов в литературе нового времени, в европейской культуре, столь древней и столь жадной до всего необычного, свежего, нового. Нужно помнить, что Англия, например, является страной Шекспира и Диккенса, страною богатейших, бережно сохранявшихся литературных и театральных традиций: здесь вовсе не склонны были равнять кого бы то ни было – и, быть может, русских прозаиков и драматургов особенно – со своими классиками, тем более ставить чужестранцев рядом с ними или даже выше их. Тем интереснее читать зарубежные отзывы о Чехове.

Кэтрин Мэнсфилд

Вообще, Чехова понимают очень плохо. Его все время рассматривают под каким-нибудь одним углом зрения, а он из тех, к кому нельзя подходить только с одной стороны. Нужно охватить его со всех сторон – увидеть и почувствовать его целиком…

Я перечла «Степь». Что тут можно сказать? Это просто одно из самых великих произведений мировой литературы – своего рода «Илиада» или «Одиссея». Я, кажется, выучу это путешествие наизусть. Есть вещи, о которых говоришь – они бессмертны…

Я отдала бы все, что написал Мопассан, – все до единого слова, – за один рассказ Чехова (Указ. соч. С. 816, 817, 818).

Дю Бос

Я думаю, что для точного определения общей позиции и индивидуальных особенностей Чехова надо было бы найти термин, представляющий собою нечто среднее между понятиями мудрости и святости: в самом деле, в Чехове невозможно обнаружить даже крупицы снисходительности, которая обычно неотделима от мудрости; вместе с тем он абсолютно чужд той крайней нетерпимости, которая неизменно сопутствует святости, и больше того, он резко осуждает такую нетерпимость. Между Чеховым и Марком Аврелием так много общего, что я даже поставил их сочинения на одну полку в моей библиотеке…

Трудности, которые таит перевод произведений Чехова, почти не поддаются определению. Весь Чехов (я имею в виду его средства выразительности) в этом ровном течении воды, в этой равнодушной покорности, которые представляют собой характерные черты самой жизни. Переводчику ни разу не удается схватиться врукопашную с неподатливым, но ясным текстом, не удается вступить в борьбу, в которой он может потерпеть поражение, но зато он отчетливо знает, с чем имеет дело; перед переводчиком Чехова трудностей как будто нет, а на самом деле – они повсюду, на каждом шагу. К счастью, едва ли найдется другой гениальный писатель, которому так мало бы вредило несовершенство перевода (в этом Чехов также сходен с Толстым): я не знаю другого примера высокого искусства, так мало зависящего от формы, в которую оно облечено; здесь язык являет собой такой же живой процесс, как это было в эпоху, предшествовавшую дифференциации языков…

Я говорил Шлецеру (переводчику Чехова), что ни один писатель не может сравниться с Чеховым в даре вливать в жилы каждого из своих персонажей некую дозу чего-то своего, «чеховского»; при этом все эти персонажи вовсе не утрачивают автономии, независимости от автора: напротив, она благодаря этому только возрастает. Герой «Скучной истории» (о котором нам известно из письма самого Чехова, что писатель в глубине души его осуждал) изображен с такой беспристрастностью, что читатель никогда не теряет из виду то, в чем герой прав. Да, это произведение – выше всякой критики, это – истинный шедевр, и, будь я новеллистом или романистом, оно приводило бы меня в отчаянье, ибо я понимал бы бесплодность всякой попытки соревноваться с ним. С этим соперничать нельзя (Указ. соч. С. 716, 717).

Анри Бернар Дюкло

Чехов, которого его соотечественники считают одним из самых русских среди русских писателей, кажется нам, французам, самым близким, самым западным из них. Чувство достоинства без тени высокомерия, мужественное приятие жизни без тени нигилизма, внутренняя дисциплина, которой Чехов обязан медицине, – все это пленяет нас в этом русском писателе, чей гений отмечен к тому же совершенным знанием человеческого сердца и поэтическим восприятием мира (Указ. соч. С. 719).

Анри Даниэль-Ропс