Царь Борис Годунов

В отдаленные края огромного Московского царства вести доходили с большим опозданием. В феврале 1605 г., когда в Москве получили уже вести о победе под Добрыничами, под Архангельском ссыльный старец Филарет Романов стал вести себя, мягко говоря, странно. Монаха, который жил с ним в одной келье, он «в ночи… лаял, и с посохом к нему прискакивал, и из кельи его выслал вон, и в келью ему… к себе и за собою ходити никуда не велел. И живет де старец Филарет не по монастырскому чину, всегды смеется неведомо чему, и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил, и к старцом жесток… лает их и бить хочет, а говорит де старцом Филарет старец: «Увидят они, каков он вперед будет». А ныне де в Великий пост у отца духовного тот старец Филарет не был… и на крылосе не стоит».

В другом уголке Руси, в Нижнем Новгороде, тоже ходили разговоры о грозных событиях, происходивших на юго-западных рубежах страны. Очень интересны слова, сорвавшиеся с губ нижегородского дьяка Алексея Карпова в перебранке с воеводой Михаилом Молчановым (последний не преминул, в духе эпохи, донести на обидчика): «Дьяк Олексей Карпов… меня лаял и безчестил, и позорил, и называл твоим государевым… изменником: два де вас воры ведомые во всем… Московском государстве (а другого вора имянем не сказал), да и тот де тебе не пособит, на кого де ты и надеешься». Молчанов тут же поспешил отвести от себя подозрения, повернув неосторожные слова дьяка другой стороной: «А я, холоп твой, надеюсь во всем на тебя, государя… а окроме Бога и тебя, милосердого государя… надежи не имею ни на кого».

Борис Годунов еще успел отпраздновать победу под Добрыничами: 8 февраля 1605 г. в Москву привели три тысячи пленных, 17 захваченных знамен и 11 барабанов. Успел отправить под Кромы думного дьяка Афанасия Власьева «пенять и расспрашивать, для чего от Рыльска отошли». Успел отдать распоряжение о раздаче денежного жалованья служилым людям, стоявшим лагерем под Кромами. Успел отпраздновать Пасху, которая праздновалась в тот год 1 апреля. 13 апреля 1605 г. Борису Фёдоровичу внезапно стало плохо: с трудом дойдя после трапезы до постели, он позвал докторов. Вскоре у него отнялся язык. По описываемым в источниках XVII в. признакам, у него случился апоплексический удар (инсульт). Правда, по Москве моментально поползли слухи о том, что причиной смерти государя был яд, который, возможно, неправедный царь Борис выпил сам, страшась неизбежного возмездия от царевича Дмитрия. Агония продолжалась около двух часов, и умирающего царя едва успели перед кончиной (как когда-то Ивана Грозного) постричь в монахи под именем Боголепа. Похоронили его в Архангельском соборе Кремля, но вечного покоя под сводами родовой усыпальницы московских государей он так и не обрел.

Портрет Лжедмитрия I. Гравюра Л. Килиана

«Агенты Дмитрия Самозванца убивают сына Бориса Годунова». Художник К. Маковский

Гробница Годуновых в Троице-Сергиеве монастыре

Дальнейшие события развивались с удивительной скоростью. Не прошло и месяца, как царские войска, подбитые к мятежу собственным воеводой Петром Басмановым, под Кромами 7 мая присягнули «царевичу Дмитрию Ивановичу». Нареченный царем шестнадцатилетний сын Бориса Годунова, Фёдор Борисович («отрок дивный, благолепием цветущий, как цветок дивный в поле, Богом украшенный… отцом своим наученный книжному почитанию, в ответах дивный и сладкоречивый; пустошное и гнилое слово никогда с уст его не исходило»), так и не успел венчаться на царство: 1 июня восставшие москвичи свергли правительство Годуновых. И двух месяцев не минуло с момента смерти Бориса Фёдоровича, когда его жена («Малютина дочь») и сын были удавлены по приказу Лжедмитрия. Останки Бориса Годунова с позором выбросили из гробницы и перезахоронили в Варсонофьевском монастыре. Дочь Бориса, царевна Ксения, была сделана наложницей самозванца, а затем пострижена в монахини под именем Ольга. Внучка Малюты Скуратова, никогда не видевшая своего страшного деда, дочь царя Бориса, на которую он никак не мог насмотреться, несостоявшаяся невеста нескольких принцев и невольная любовница Лжедмитрия I, она переживет свою семью на 17 лет. Ей, как и всему народу, который вопреки Пушкину вовсе не «безмолвствовал», а, напротив, радостно приветствовал в Москве «царевича Дмитрия Ивановича», суждено было убедиться, что бурные и кровавые события последних недель – вовсе не эпилог «Русского Макбета», а кровавый пролог разгорающейся в стране Смуты. Ксении-Ольге еще предстояло выдержать в Троице-Сергиевом монастыре 16 месяцев осады войсками Лжедмитрия II, стать свидетельницей сожжения Москвы польско-литовским гарнизоном, быть ограбленной казаками атамана Заруцкого из I Ополчения и прожить последние годы жизни во владимирском Успенском Княгинином монастыре, оплакивая горькую участь своей семьи: