Цепные псы церкви. Инквизиция на службе Ватикана

К последней трети девятнадцатого столетия Церковь, а вместе с ней и Священная канцелярия оказались в настоящей осаде. Со времени выхода романа Дидро «Монахиня», опубликованного более чем за столетие до этого в 1760 году, священники, монахи, аббаты, епископы, кардиналы и особенно инквизиторы все чаще стали выступать в литературных произведениях в роли главных злодеев, фигурируя в таких «готических романах», как роман «Монах» Мэтью Льюиса, и в произведениях более серьезных писателей, таких, как Стендаль. А в 1879-1880 годах великий инквизитор из «Братьев Карамазовых» Достоевского оставил в русском и западном сознании прочный и неизгладимый образ циничного и безжалостного патриарха, готового ради интересов Церкви и ее иерархов отправить на костер самого Иисуса. Но не только благодаря «высокой культуре» Рим получал отчетливо недоброжелательную прессу. Церковь всегда вызывала враждебность у значительных слоев населения. Теперь же, благодаря все большей свободе слова, распространению образования и огромному числу газет, журналов и популярной литературы, подобная враждебность по отношению к Церкви получала все более эффективные средства для своего выражения, находя поддержку и подкрепление в тех культурных ценностях и установках, которые проповедовались просвещенными умами. В преимущественно протестантских странах, таких, как Англия и Германия, неприятие расширения власти Церкви было общепринятой данностью. В Соединенных Штатах, несмотря на приток иммигрантов-католиков из Италии и Ирландии, были широко распространены антикатолические настроения. Церкви грозили и другие опасности. В 1859 году Чарльз Дарвин опубликовал «Происхождение видов». За этой работой последовало в 1871 году «Происхождение человека» – еще более взрывоопасная в теологическом отношении работа, ставившая под сомнение подлинность картины Творения, излагаемой в Священном Писании. Почти три столетия весы западных ценностей опасно колебались между наукой и организованной религией. Теперь они как бы разом решительно качнулись в пользу науки, и западная цивилизация приобрела атеистическое измерение, которое еще совсем недавно казалось немыслимым. В прошлом любое отклонение от религиозной догмы, не говоря уже об атеизме, было уголовно наказуемым преступлением. Еще в конце восемнадцатого столетия в протестантской Англии Шелли [46] был изгнан из Кембриджа за атеизм, а наказания в тех частях света, где Церковь обладала непосредственной властью, были куда более суровыми. Теперь, однако, всего каких-нибудь шестьдесят с небольшим лет спустя, атеизм и провозглашенный Томасом Гексли и Гербертом Спенсером агностицизм стали не просто уважаемы, а в высшей степени модны. Такой же популярностью – в кругах еще более шумных и многоголосых – пользовался «диалектический материализм» Карла Маркса с его критикой религии как «опиума для народа», – правда, в конечном итоге оказалось, что сам марксизм является не менее страшным опиумом. По христианскому миру разносились подобные опасные идеи, а Церковь, лишившись власти для их подавления, могла только беспристрастно наблюдать за происходящим. Инквизиторы Священной канцелярии, бывшие в прежние времена сворой гончих, теперь бездействовали.

Дополнительную угрозу представляли собой развитие исторической и археологической наук в Германии и используемая ими методология. До середины девятнадцатого века методологии исторических и археологических исследований, которую в наше время мы принимаем более или менее как нечто само собой разумеющееся, попросту не существовало. Не имелось никаких общепринятых стандартов, никаких предпосылок для создания целостной дисциплины и методики обучения ей. Не было никакого подлинного осознания того, что подобные исследования могут составлять какую-то «науку» – или что они могут требовать точности, объективности, систематичности, которых требует всякая наука. Под влиянием немецких ученых такое положение вещей изменилось радикальным образом. Ярким примером этого изменения был Генрих Шлиман (1822-1890), родившийся в Германии, а в 1850 году принявший американское гражданство. С детства Шлиман был захвачен эпическими поэмами Гомера о Троянской войне – «Илиадой» и «Одиссеей». С возрастом в нем все больше крепло убеждение, что эти поэмы были не просто выдуманными сказками, а мифологизированной историей – хрониками, возведенными в ранг легенд, однако основанными на реально бывших когда-то событиях, людях и местах. Осада Трои, настаивал Шлиман, действительно имела место в истории. Троя не была всего лишь плодом поэтического воображения Гомера. Напротив, когда-то это был реальный город.