Цвет ликующий

19.12.89. Я сейчас пишу хуже, потому что медленно и очень внимательно. Нет милых случайностей. Лист толстого ватмана записываю в края — всего много. Цвета меняю, улучшаю. Получается хорошо, но очень настырно. Живопись 30-х годов свободнее, мягче, цвета случайные, но оправданы общим порывом (по-видимому, однодневки).

20.12.89. Обновила черный букет (масло) и любуюсь на него весь вечер. 37-й год. Что же я при этом думала? И почему так сделала? И откуда у меня такие краски? Видно, еще Дарановская покупка.

22.12.89. Читаю в «Юности» № 8, 89 воспоминания жены Мандельштама: как они, уехав из запрещенной Москвы, поселились в Савелове. Сторона жизни другой — открытой взорам, а мы жили закрыто — оказалось, лучше.

27.12.89. У Горького — театр для себя. Врет вдохновенно. Так и я жила с такими людьми, которые (неведомо для чего даже) всегда врали… Такая же болезнь вранья, видимо, была и у Горького. Ходасевич приводит много примеров этого. Но вывод мой не делает — называет «театр для себя».

1990 год

2.1.90. В «ДИ» № 11 статья К. Леонтьева «Стоим у страшного предела». Шпенглер после него уже писал «Закат Европы». Запишу отдельно мысли К. Л. Почему-то я его в мыслях ставлю рядом с Рябушкиным. К. Л. не дожил до расчистки наших икон — это очень много!

6.1.90. Рушат улицу Сретенку (фото вырезала — старая Сретенка, по которой нет ни одного дома с воротами, т. е. нет дворов, в чем я горько убедилась в день похорон Сталина, пытаясь где-то зацепиться по Сретенке среди безумной толпы, только на бульваре мне это удалось, а Трубная площадь была переполнена людьми и конями). Еще раз о судьбе наследия Платонова — ничего-то я не читала… да и не буду, видно. Слог тяжел.

Es muss sein — это, должно быть:

Сквозь полет золотого мячикаПрямо в сеть золотистых тенетВ эти дни золотая мать-мачехаЗолотой черепашкой ползет.

В. Хлебников.

1991 год

29.4.91. Вышли мы с Н. П. засветло в сад между домами. Так хорошо, свежо, тишина. Когда сидела на лавочке, — я растворилась в этом весеннем воздухе. Кругом все растет и тишина! Может, от скудости жизни воздух — благодать. Пели неистово синицы и воробьи.

8.5.91. Вышли из дома в сумерки и потонули в благодати. Давно я не была так счастлива, как в последние два дня. Даже не в счет открытки от фининспектора. Разбираю старые пейзажи.

13.7.91. Вспоминаю апрель 1914 года — мне 14 лет. Дружусь с М. Преображенской и Олей Львовой — обе неверные подруги. Я чаще всего хожу одна на «Откос» гулять по пустой в этом месяце верхней набережной вдоль Волги. Недалеко — до дома Рукавишникова с лепными кариатидами серого цвета. Закругленные окна на втором этаже. Массивные двери на улицу (сейчас музей). Были они купцы, но дети неврастеничные, разные ходили рассказы. Кто-то поэт, кто-то еще что-то. Это не Башкировы — мукомолы и не Заплотины — мануфактурщики! Дача Заплотиных голубая на «Мызе», недалеко от нашей дачи. Наша Паша (кормилица Елены) поступила потом к ним, ходила с ребенком в сарафане, кокошнике, бусы и голые руки… как наши ноги — говорили мы друг другу, были еще маленькими.

А сейчас, в 1914 году я в гимназии Мариинской, и думаю, после чтения Л. Толстого и Ганди — об «аграрном вопросе». С помощью Нюры Шулепниковой начинаю «изучать» журналы по искусству: «Аполлон», «Мир искусства». Она приносила из городской библиотеки. А может, это было во время войны уже?

Во всяком случае, голова была занята до отказа всякими мыслями. Ольга Л. ездила в д. Подъязново под Арзамасом к Лысянке (лошадь). Тетя Липа ее отпускала, у них в доме было свободное воспитание. Иногда ее восторги были от городской встречи с Лысянкой, на которой хозяин довольно часто приезжал на базар. Горда она была этим беспредельно, и ей все завидовали. Дружба с лошадью! Это кой-что! В гимназических просторных коридорах, особенно… Мы иногда ходили с Олей в обнимку, такая была мода, и громко кричали: «Священная Римская империя германской нации!»(из учебника истории). Это было до войны… Наше хулиганство терпела коротенькая классная дама, затянутая в корсет, строгая и недоступная, особенно воевала с завитыми волосами. Водила даже в уборную, размачивала под водопроводом — свои ли кудри? А потом летом оказалась нашей соседкой из дер. Александровка, недалеко от «Мызы». «Почему Вы похудели?» — «А Вам какое дело?» А я похудела нарочно — проводила над собой опыт — ничего не есть кроме сахара. Три месяца лета так тянула до потери всякого интереса: к жизни, даче, цветам, даже к водяным крысам на дачной пристани. Начали учиться — пришлось есть и кончить свое полублаженство. Это было еще до войны.