Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

Вот эпизод, похожий на притчу. Мы с отцом Александром едем от церкви к станции на такси (которое он прозвал «машиной времени», кстати). Он просит шофёра поспешить. Дорога прямо смотрит на станцию – в трёхстах метрах уже останавливается электричка в нужном направлении, к Семхозу. (Естественная моя реакция – эх, мы опоздали!) Отец Александр, уже расплачиваясь, шофёру: «Прибавьте ходу, пожалуйста». Выскакиваем – к тому моменту уже все пассажиры зашли в электричку. Бежим, отец Александр прихрамывает. Невероятным образом – но успеваем вскочить, и двери тут же закрываются. Отдыхиваясь, отец Александр говорит: «Ну, разве не прекрасна жизнь иногда, в такие моменты?!»

Динамизм отца Александра был заразительным. Какое-то ощущение срочности, интенсивности, драматизма жизни. Общаясь, он передавал это другим, повторяя постоянно: «Друзья мои, жизнь так коротка… Мы – как мотыльки, бабочки-однодневки. Надо спешить, пока жизнь не кончилась…» Спешка, но без суеты. Ты ждёшь его в домике или вне, на лавочке, а он – грузный по комплекции – летает туда-сюда, мелькает перед глазами, да ещё и переглядывается с тобой, почти подмигивает.

В принципе я и сейчас не понимаю, как он мог столько всего успевать: служить долгие службы и ходить по требам, ездить за день к нескольким прихожанам в Москву, писать книги, покупать еду для дома, заниматься ремонтом этого же дома, копать картошку, отвечать на письма, сидеть с внуками… Как будто он обладал секретом расширения времени.

Александр Зорин

Однажды Таня, жена моя, встретила отца Александра на автобусной остановке в Семхозе, где он, экономя минуты, ждал автобуса: электричка в Загорск уходила позже. Таня с сумками, тяжёлыми, конечно, тащится на дачу, и у перекрёстка с Хотьковской дорогой – тут же и остановка – одна сумка у неё обрывается: не выдержала лямка, и всё содержимое сыплется на землю. Подъехал автобус. Отец Александр, видя Таню, бросается на помощь. Оба они подбирают просыпанное. Автобус ушёл. И следующий будет не скоро…

Отец Александр, считавший минуты, забывал о времени, когда возникал призыв о помощи. Сколько таких призывов оттаскивало его от письменного стола, где он безупречно точным словом тоже помогал людям.

Хотя рьяных доброжелателей, пытавшихся отгородить его (особенно в последнее время) от наседающей паствы, просил этого не делать. Не посягать из благих намерений на его личную жизнь, в которой невозможно отделить судьбу писателя от священника.

Минуты у него были на счету, если не секунды… Иногда он мог прервать говорящего на полуслове и проститься – опаздывал на поезд. Зоя Афанасьевна Масленикова вспоминает: со станции Пушкино в сторону Семхоза шли две электрички с разницей в четыре минуты. Первая, александровская, битком набитая, вторая – через четыре минуты, загорская, где можно и сидеть, и дышать спокойно. Он выбирал всегда первую. Зоя Афанасьевна сначала возмущалась – четыре!!! минуты!.. И тогда он ей объяснил: «За четыре минуты можно прочитать двадцать страниц или написать одну страницу, или ответить на письмо».

Таня, жена моя, делилась с отцом Александром своими трудностями, нехваткой времени и проч. «Время надо лепить, – ответил он. – Как скульптор из вязкой глины лепит задуманную форму, так и время поддаётся обработке: уплотнению, усекновению, лепке».

Владимир Илюшенко

В последние годы жизни отец начал стремительно седеть и стал ещё больше похож на библейского пророка. Он и жил так же стремительно, каким-то образом уплотнял время, спрессовывал каждую минуту. Он за последние годы своей жизни сделал столько, сколько не сделал ни один человек в наше время – не только в России, я убеждён в этом. Он знал, что смерть рядом, за углом, и торопился. Он говорил: «Я чувствую себя подобно стреле, которую долго держали на натянутой тетиве».

«Жизнь человеческая обрывается легко, – говорил отец Александр. – Каждый день нас могут позвать, чтобы мы дали отчёт о своей жизни. Мы должны со всей серьёзностью подойти к этому: что мы сделали для вечности? Вы все знаете, что огонь Божий в вечности сжигает всё ненужное, всё злое, всё греховное, временное. Но если от нас убрать всё греховное, временное – что же там останется? Почти ничего».