Цветочки Александра Меня. Подлинные истории о жизни доброго пастыря

И мы делали.

В другой раз: «Мне тут один портрет принесли… с Лубянки. Это – фотокопия с какой-то, наверно, десятой фотокопии. Может, получится? Вернуть надо поскорее…»

Передо мной смутный лик какого-то священника, погибшего в лагерях. За каждым портретом следует несколько фраз о том, кто он… как о близком, давно знакомом…

В другой раз приносит затрёпанный, зачитанный журнал, типа «Техника – молодежи», и показывает на последнюю, совсем «лохматую» страницу обложки: «Тут я нашёл портрет N., который где только не искал! Вдруг получится…»

И получалось (а лицо там с ноготь!). Его молитвами.

В последние годы я часто приезжала к отцу Александру в Семхоз по его просьбе: «Если Вам не трудно… Я там нашёл очень интересный материал, но – в очень больших и тяжёлых книгах. Даже в портфель не умещаются…»

Я приезжала. На полу, стульях, на столе – целые штабеля книг. Он доставал огромные фолианты, не позволяя мне их поднимать, и мгновенно, без всяких закладок, открывал нужные страницы, с восторгом показывая то, что надо переснять.

Я долго не решалась фотографировать его за этой работой – и робела, и фотоплёнка была нужна «для дела». Но всё же кое-какие снимки сделала.

Готовые фотографии («переснимки») мы распределяли по конвертам, надписывая на них название статьи или темы. Все отпечатки делались в десяти экземплярах. Потом, уже дома, отец сам наклеивал их в нужное место отпечатанной статьи. Говорил, что отдыхал за этим занятием.

Иногда, не находя нужного портрета, он описывал художнику (давал карандашный набросок), как должен выглядеть человек. И затем, когда рисунок его удовлетворял, я переснимала его.

Но главным в словаре, конечно, были тексты. В начале их перепечатывали несколько человек, но был один, кто все семь томов перепечатал девять раз. И фотографом была не я одна, но потом отец Александр все негативы передавал мне, чтобы допечатать по мере надобности и держать в одном месте. Для каждого из нас, кто редактировал и переводил, кто фотографировал и рисовал или добывал материалы, работа с отцом Александром была и осталась «праздником, который всегда с тобой».

В заключение не могу не добавить, что в конце 1989 года по просьбе отца Александра мне привезли из-за границы великолепную профессиональную фотокамеру – японский фотоаппарат «Minolta» с отдельной вспышкой, линзами. Но поработать им при жизни отца пришлось, увы, недолго.

Во время беседы в кабинете отец неожиданно вручает мне большой пакет. Разворачивает – там картина – портрет: «Вот… мне захотелось подарить вам портрет моего крёстного – отца Серафима… Он написан маслом с фотографии… фамилия художника – Мухин, но это просто однофамилец Мухиной… я и надписал вам на обороте…» – отец поворачивает портрет, там надпись: «Дорогой Соне с самыми лучшими чувствами на память о памяти о. Серафима». Немного смущаясь, говорит: «Так получилось… на память о памяти…»

В 1979 году, 15 января скончалась мама отца Александра – Елена Семёновна, с которой я очень сдружилась в её последние полгода. Вскоре после её кончины мне передали в подарок картину, всегда висевшую у неё в комнате. На ней был изображён пророк Иезекииль в поле, полном костей (Иез. 37:1–14). Приехав как-то ко мне, отец увидел её и радостно и одновременно смущённо заулыбался: «Надо же… я рисовал её совсем юным… лет шестнадцать мне было… я рад, что она у вас…» (Позднее его брат Павел поправит: «Я хорошо помню, как он её рисовал. Ему было двенадцать лет»).