Тургенев и Полина Виардо. Сто лет любви и одиночества

– Моя дорогая, если ты хочешь сохранить репутацию хорошей жены и матери – что, как я понимаю, для тебя весьма важно, – появляйся в обществе вместе со своим Луи. Да, он скучен и порой слишком серьезен, в нем нет ни капли ребячливости, которой так много в тебе, моя девочка, но будь осторожна. Твоя дружба с мужчинами может породить такие слухи, которые, не сомневайся, передадут и твоим дочерям, и все повернут так, что тебе стыдно будет появляться на людях. Единственная для тебя возможность сохранить свою репутацию – это постоянно демонстрировать, как близки вы с мужем и как устойчивы ваши отношения. Один намек на охлаждение между вами – и тебе тут же припишут роман с кем-нибудь из твоих поклонников.

– Но, Аврора, я всегда была верна своему мужу, разве я даю поводы для таких слухов? – удивилась я.

– Поверь, даешь, и немало. Твой русский друг живет у тебя, твои поклонники заваливают тебя цветами, драгоценностями и письмами с признаниями в любви, тебе посвящают стихи на десятке языков. Если не хочешь, чтобы тебя считали распутной певичкой – выходи в свет с мужем и проводи с ним как можно больше времени.

Так я и поступала. Если Луи не мог сопровождать меня – я отказывалась от приглашения, а потому долгое время сплетни обходили меня стороной. Это не было какой-то жертвой или тяжелой обязанностью для меня. Луи восхищался мной и охотно выполнял мои просьбы, и проводить с ним время было легко и приятно. Но даже и при таких условиях, подходя к какой-то компании, я иногда замечала, как люди резко замолкают – а значит, речь шла обо мне, и разговор этот был не слишком для меня лестным.

Но проходили годы, у нас подрастала дочь, отношение мужа ко мне не изменилось, но изменилась я сама. Я стала уставать от изъяснений в любви, которую не могла разделить. Разумеется, я по-прежнему не давала ему поводов усомниться в верности, все так же ценила его дружбу, все так же делилась с ним своими мыслями, но душа моя начала томиться в ожидании чего-то большего. Сердце мое, спавшее так долго, казалось, наконец, пробудилось для любви. Я пела со сцены о любви, голосом, жестами, всем своим существом выражая чувства, которых сама никогда не знала:

Я видела, какой огонь разжигают они в глазах моих слушателей – но сама я не знала этого огня. Все гадали, кто тот счастливец, кто заставил меня петь о любви с таким чувством, кто он – герцог Андзолето, сумевший покорить сердце Консуэло? Но его не было, не было в моей жизни.

Луи не догадывался о моих терзаниях – я по-прежнему была для него образцовой женой, посвящавшей все свободное время семье и детям, была для него другом и женщиной, которой можно полностью доверять. И лишь иногда, по ночам, глядя на звездное небо, я гадала: встречу ли я когда-нибудь того, кому я могла бы прошептать: «Люблю…»? И, тоскуя по чему-то несбыточному, я сама отвечала себе: «Нет, Полина, никогда и никто не разожжет в тебе этот огонь», – не подозревая, что совсем скоро в мою жизнь войдет тот, кто заставит меня сходить с ума от любви…

Глава 15. Цыганский темперамент

– Вы знаете, мой друг, – грассируя на французский манер, рассказывал мне мой приятель Щеглов, недавно вернувшийся из Парижа и теперь посетивший меня в Спасском, – всех только и разговоров в свете об этой мадам Виардо. Вы ведь, кажется, были ее приятелем, так?

Сердце мое отчаянно заколотилось. Узнать о Полине, о ее делах, о ее успехах от того, кто недавно видел ее, – все равно, что получить весточку от нее самой! Не имея возможности встретиться с ней самому, поговорить о ней – уже счастье!

Я молча кивнул, и Щеглов продолжил:

– Я имел удовольствие слышать ее на одном из музыкальных вечеров. Она все так же талантлива и все так же безобразна. Что за несчастье для женщины – иметь такой волшебный голос, а к нему такое грубое и цыганское лицо? – с беспардонной откровенностью продолжал рассуждать мой друг. – Тем более странными кажутся все эти ее любовные истории.

– Что вы имеете в виду? – уточнил я, едва не захлебываясь от гнева, но все же стараясь держать себя в руках.

– Ну как же?! Уж вы-то должны понимать! Говорят, будто она – этакая Цирцея. Среди ее любовников были и этот композитор Сен-Санс, и ее учитель Лист, сын ее приятельницы, этой странной писательницы Санд, – кажется, его зовут Морис, и даже друг ее мужа Ари Шеффер – говорят, у них завязался отчаянно страстный роман, пока он писал ее портрет, вообразите себе. Да, впрочем, и вашу фамилию называют в этом ряду…

– Гнусная ложь! – воскликнул я порывисто.

К щекам моим прилила кровь. Может ли быть правдой все, что говорит этот человек? Может ли быть, чтобы моя Полина, этот ангел, идеал, воплощение чистоты и непорочности… Может ли быть?.. Просто грязные сплетни и ничего больше, ведь если ей приписали роман со мной – точно так же могли оговорить перед всем светом, приписав ей порочные отношения с другими.

– Решительно все это не более, чем сплетни, – успокоившись, сказал я уверенно. – Никогда в наших отношениях не было ничего, кроме дружбы и уважения. И, уверен, все остальное – такая же грязная ложь.