Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренессанса

В связи со всем сказанным нами становится понятным особое значение "криков Парижа" в эпоху Рабле. Эти "крики" непосредственно соприкасались с одной из важнейших магистралей образного мышления эпохи. Они воспринимались в свете очага и кухни, который, в свою очередь, отражал солнечный свет. Они были причастны великой пиршественной утопии эпохи. Именно в этой широкой связи и должно оценивать как прямое влияние "криков Парижа" на Рабле, так и их высокое сравнительное значение для освещения творчества Рабле и всей литературы эпохи114.

"Крики Парижа" были для Рабле и его современников вовсе не бытовым документом жизни в позднейшем смысле этого слова. То, что стало в последующей литературе "бытом", в эпоху Рабле было проникнуто глубоким мировоззренческим значением и не отрывалось от "событий", от истории. "Крики Парижа" - существенный момент площади и улицы - вливались в общую народно-праздничную утопическую стихию площади. Рабле слышал в этих "криках" утопические тона всенародного "пира на весь мир", и то, что эти тона утопии были глубоко погружены в самую гущу живой, конкретной, осязаемой, практически осмысленной, ароматной и по-площадному громкой жизни, - это вполне соответствовало специфическому характеру всех вообще образов Рабле; все они сочетают в себе широчайший универсализм и утопизм с необычайной конкретностью, наглядностью, живостью, строгой локализованностью и технической точностью.

К "крикам Парижа" близки по своему характеру "крики" продавцов всяких медицинских снадобий. Эти "крики" принадлежат к древнейшему составу площадной жизни. И образ рекламирующего свои средства врача также один из древнейших образов мировой литературы. Из французских предшественников Рабле напомним знаменитый "Сказ о лекарственных травах" ("Diz de l'herberie") Рютбефа (XIII век). Это типичный площадной "крик" врача-шарлатана, прославляющего свои лекарства, но Рютбеф дает его в гротескно-сатирическом преломлении. В числе прочих средств у этого врача есть замечательная трава для повышения производительной силы половых органов. Связь врача с производительной силой, с обновлением и возрождением жизни (как и со смертью) традиционна. У Рютбефа эта тема приглушена, - у Рабле же она обычно выступает с полной силой и откровенностью.

Элементы медицинской площадной хвалы и рекламирования в обнаженной или более скрытой форме рассеяны по всему роману Рабле. Мы уже указывали на прославление "Хроник", как средства от зубной боли и как средства для облегчения подагры и сифилиса. Элементы медицинского прославления есть и в третьем прологе. Несколько ослабленное выражение того же типа рекламирования имеется в прославлении братом Жаном монашеской рясы как средства для повышения производительной силы и требника как средства от бессонницы.

Интересным примером осложненной "медицинской хвалы" является знаменитое прославление ""пантагрюэльона", завершающее "Третью книгу". В основу этого прославления конопли и асбеста (это и есть "пантагрюэльон") положено плиниевское прославление льна, заимствованное из его "Естественной истории". Но как и все, что Рабле заимствует у других, так и это место Плиния совершенно преображается в его контексте и на него накладывается специфическая раблезианская печать. Прославление Плиния носит чисто риторический характер. С точки зрения генетической, и риторика связана с площадью. Но в риторической хвале Плиния от площади ничего не осталось, это продукт утонченной чисто книжной культуры. В прославлении же Рабле явственно звучат тона площадной хвалы, аналогичные со "Сказом о лекарственных травах", с площадной рекламной хвалой собирателей трав и продавцов чудодейственных мазей. Находим мы здесь также и следы местных фольклорных легенд о магических травах, вроде нашей "разрыв-травы". За счет площади и местного фольклора прославление пантагрюэльона приобретает свой утопический радикализм и свой глубокий оптимизм, совершенно несвойственный пессимисту Плинию. Но, конечно, внешние формы площадного "крика" в хвале пантагрюэльона значительно смягчены и ослаблены.

Отметим в послераблезианской литературе блестящее использование площадной медицинской хвалы в "Менипповой сатире", о которой мы уже упоминали. Это замечательное произведение вообще насыщено площадными элементами. Во вступительной части сатиры (соответствующей "Cri" моралите и соти) изображается испанский шарлатан: пока в Лувре идут приготовления к заседанию приверженцев Лиги, этот шарлатан на дворе торгует чудодейственным универсальным средством от всех бед и зол - "Испанским католиконом". Он "кричит" это средство, всячески его прославляя, и этим чрезмерным площадным прославлением он едко и весело разоблачает испанскую "католическую политику" и пропаганду. Это вступительное "Cri" шарлатана подготовляет ту атмосферу цинической откровенности, в которой разоблачают себя самих и свои планы деятели Лиги в последующих частях сатиры. "Крик" испанского шарлатана по своему построению и по своей пародийной направленности похож на прологи Рабле.