У нас особое задание

Последующие события подтвердили показания Белкина. Кем же был Белкин? Сын кулака. Когда ему было десять лет, его отец был расстрелян за убийство сельского активиста. До шестнадцати Белкин жил с бабушкой, а потом уехал в город и возвратился в деревню, когда ему было девятнадцать лет, лишь для того, чтобы продать все, что осталось после смерти бабушки. Когда началась война, ему было двадцать пять. От мобилизации в Красную Армию он уклонился и скрылся в лесу. С приходом немцев явился в военную комендатуру Турова и стал служить верой и правдой. Действуя в составе команд СД, Белкин стал жестоким карателем. Его знали не только в Тонеже, но и во многих других населенных пунктах.

На первых же допросах он выдал известных ему пособников гестапо и СД.

Гитлеровцы не заставили себя долго ждать.

28 декабря с наступлением темноты батальон под командованием майора Шлиффена повел наступление на Тонеж. Бойцы Шалыгинского и Глуховского отрядов встретили их плотным огнем. Ковпак из Ивановской Слободы направил в тыл фашистам роту автоматчиков, удар которой был настолько неожиданным, что гитлеровцы бежали, бросив обоз, легкую пушку и минометы. Всю ночь партизаны в лесу вылавливали фрицев. Сам майор Шлиффен бросил планшет с картой и приказом о наступлении.

Рано утром ко мне пришли два друга из третьей роты — Николай Махлин и Михаил Косинцев. Они принесли хорошо упакованный ящик с патефоном и пластинками. Кроме того, они положили на стол более десятка писем.

— Фашист стал не тот, которого я знал в сорок первом году, — сказал Махлин. — Как видно, Красная Армия научила его уважать Россию. Вот, поглядите, Фриц Краузе написал из Сталинграда своему брату: «Дорогой брат! Если тебе будут говорить, что там в загробной жизни есть ад — не верь. Он здесь у нас, в этом проклятом богом городе. Каждый день гибнут тысячи немцев. Мы все чаще думаем о том, что слишком дорогой ценой мы платим за жизненные пространства для рейха. Да и нужно ли нам чужое пространство? Молюсь за то, чтобы ты остался жить и помогал моей семье. Я обречен. Нет никакой надежды выбраться отсюда живым».

— Где вы нашли это письмо? — спросил я.

— На шоссе, — ответил Махлин. — Как видно, этот братец бросил сумку, шинель и драпанул в Туров.

Завели патефон, стали проигрывать пластинки: фуга Баха, сонаты Бетховена, хор из оперы «Иван Сусанин», музыка из балета «Ромео и Джульетта» Сергея Прокофьева.

Записан фрагмент беседы Ромео с монахом Лоренцо. Мелодичная певучесть музыки заставила нас позабыть о только что закончившемся бое.

А вот и симфония Моцарта, прославляющая красоту человеческого духа. Поставив очередную пластинку, мы услышали задорный русский размах хора имени Пятницкого.

— Чей патефон?

Махлин и Косинцев переглянулись.

— Хозяин хотел удрать, — сказал Махлин, — мы кричали: стой, стой, но он продолжал бежать… Пришлось дать очередь… Среди пластинок обнаружили письмо.

Герман Литке не успел отослать его своему другу в Нюрнберг. Литке писал:

«Ты знаешь о моем увлечении музыкой. Меня не покидает мысль написать произведение о величии немецкого народа. Народ, который покорил такого гиганта, как Россия! Управлять людьми покоренной страны — значит знать его нравы, быт и культуру. Вот почему я оказался в далекой глуши, покинув любимый Нюрнберг. Скажу откровенно. Россия — это не та Европа, которую наша армия прошла маршем. Раздумье отягчает ум, а сомнения опустошают душу».

Эти два письма, переведенные на русский язык, доставили нам большое удовлетворение. Значит, невесело стало фашистам, если «сомнения опустошают душу», а Сталинград им кажется адом. После разгрома батальона майора Шлиффена немецкое командование приняло меры: в Турове выгружались новые подразделения. 29 декабря над Тонежем появились три бомбардировщика. Две бомбы разорвались в расположении оперативной группы. В доме выбило окна, разворотило угол русской печи, покорежило одну рацию и вывело из строя пять лошадей. Во дворе лежала любимица разведчиков — лошадь Мушка. Осколок перебил ей ноги. Когда меня назначили начальником штаба Шалыгинского отряда, я не хотел обижать 12-ю роту и, взяв самую худшую лошадь, поехал к месту нового назначения.

Я застал Шалыгинский отряд на марше. На подъеме сгрудились люди и лошади. Спокойный гнедой уверенно прокладывал себе путь. Подобно старому холостяку, он ни на кого не обращал внимания. Но вот какая-то игривая кобылица больно укусила его. И тут он не возмутился, а только мотнул головой, как бы говоря: «Дура, много я видел на своем веку, тоже играл и кусался, а вот теперь все кончено».