У русских за пазухой

Глагол, который прилагательное и существительное. Триптих русскоязычества.

Все засмолкли, в комнате царила ощутительная тишина и тревога.

– Есть еще и причастие страдательного залога, – продолжала Кэтрин.

«О, глагол тоже страдает, хоть что-то я понимаю под этим всем», – повздумал я.

– И оно тоже бывает в настоящем и прошедшем времени. Но это мы выучим завтра! – оптимистнула Кэтрин. – Сегодня я только расскажу, как они выглядят, так вам легче будет потом.

Сомневающиеся в ее словах студенты смотрели на доску, на все формы и на все свои страхи:

• Защищающий

• Защищающийся

• Защищавший

• Защищавшийся

• Защищая

• Защищаясь

• Защищен/ный

• Защищаемый

Восемь форм, умножаем на шесть падежей – в итоге три базиллиарда форм.

– О, и еще «защищав», но это герундий, это потом, – улыбнулась Кэтрин.

Три базиллиарда и один.

А вот проблемообещающее «потом»… На секунду мой мозг задал вопрос: «А что будет после потома?» Но я быстро его скинул в бездну (не вопрос скинул, а мозг). «Этот мостик пройдем/сожжем, когда/если дойдем», – решил я.

– «Защищающиеся» – синоним «те, которые защищают себя».

– А мы не можем просто так сказать? – кто-то спросил.

Грустные глаза Кэтрин нам передали, что так просто – нельзя. Русский же.

Ухты-пухты, короче. Эта грамматика – хорошая причина перейти на курс древнего санскрита. В ней заключены почти все страшные моменты русского как иностранного. Глагол + время, окончания прилагательных + падежи, действительный/страдательный залог, возвратный глагол. Точка невозврата для неготовых психик. К счастью, ты с ней столкнешься в самом конце университета, и концепция «невозвратные издержки» поможет найти мотивацию продолжать.

Скажу честно, Кэтрин, конечно, нас познакомила с этим материалом наилучшим способом. Но все-таки ощущалось это как в рассказе выше. Я даже помню, 20 лет спустя, в какой комнате мы сидели и как потолок выглядел. Это было шоком для системы. Русский язык бывает шокирующим, да-да.

Эта грамматика, в принципе, не так страшна, но! Большое НО: когда твоя карьера зависит от оценки, которая может зависеть от того, сможешь ли ты сказать «принадлежащая» в нужный момент, – это уже немного страшно.

К счастью, я достаточно быстро врубился и полюбил эту грамматику (и я не имею в виду, что она мне нравится. Я ее ЛЮБЛЮ! Когда вижу такое слово в тексте, улыбаюсь, в животе теплеется. Когда не вижу – скучаю). Могу ее использовать, в основном не ошибаясь. Мне легко писать, но произносить сложнее, и из-за этих «щуизуищуи» я выгляжу как конь, старающийся поцеловать кактус.

Я выучил русский по принципам «труд и время перетрут все» и «слезы камень точат». Русская грамматика перетерла 2/3 нашей группы…

Но я дошел!.. Или прошел дальше, чем бросившие. С каждым годом я люблю русский язык все больше. Не помню точного момента, когда «Не могу!» превратилось в «Люблю – не могу!», но… Помню то ощущение, когда все (ну, половина) встало на свои места (ну, или недалеко от).

Если вы учите другой иностранный язык, желаю вам полюбить его, это все облегчает. И если сможете влюбиться и в культуру тоже, то будете чувствовать себя в ней, как лягушка под легким дождем.

Вобла

– Ёж – птица гордая, понимаешь?

– Не совсем понимаю, – то есть вообще не понимаю. – Можешь объяснить, пожалуйста?

– Не пнешь – не полетит.

Wha… Who kicks a hedgehog??

– Да, понимаю, спасибо, – наврал я.

Он вытащил что-то из газеты «Правда», лежащей на столе, и протянул мне.

– Вобла.

«Ой, почему он ругается матом? Я его обидел?»

– Хочш?

– М-м-м, – ответил я неуверенно.

Мой ответ он принял как уверенное «да» и беспечно отдал мне воблу. Он это сделал манерой мастера-плотника, который передает другому мастеру-плотнику всем мастерам-плотникам понятный инструмент.

Типа you know what to do.

I did not know what to do.

Увидев мое удивление, он повторил:

– Вобла.

Я беру «воблу» и впопыхах осматриваю. Это, видимо, однажды была рыба, но кто-то вытащил из нее все, кроме грусти и уныния. Более грустную рыбу я никогда не видел.

– Thank you.

– Да пожалуйста!

Я смотрю на сухую клочку сушеных чешуек и пересохших костей. По контексту мой мозг понимает, что это еда. Но мой живот сжался в протесте. Моя вобла была более похожа на часть предупредительного тотема на границе между двумя древними враждебными народами с мумифицированными трофеями и надписью «Тут пределы царства Рыбоедов! Нарушители границы будут пересушены!».

Я чувствую, как вода начинает процессом осмос вытекать из моих пальцев в скорбную рыбу, отчего она не стала более радостной. И я тоже. Может быть, надо поливать на нее кипяток, типа доширак-уха?

Он заметил, что я еще не ем, и дружно изобразил международный знак: «Ешь!»

«А что мне есть-то? – подумал я. – Кости? Лицо? Это типа источник коллагена?»

Я ложливо улыбнулся, стараясь передать «спасибо, не хочу, я ем только еду, а не вот это вот все».

Он улыбнулся в ответ, принимая мою улыбку как благодарность, и начал сиять.

No-o-o, I don’t wanna eat the dead fish bones!

Он внезапно начал раздолблывать обезвоженную рыбку по столу.

– Стучи ее, Крэйг.

«Потому что вдруг она жива??» – Я покорно, но нерешительно постучал ее.