Уфимская литературная критика. Выпуск 5

«Статичный древний идеал расценивался как комфортный, тогда как всякое отклонение от него, выходящее за рамки принятых в соответствующей культуре, воспринималось как дискомфортное. Иначе говоря, вектор конструктивной напряженности в этой культуре твердо направлял энергию людей на воспроизводство статичного идеала и против значительных от него отклонений. То есть он основывался на сложившейся культуре, которая в своих основных параметрах представала неизменной, абсолютной, единственно мыслимой, максимально противостоящей критике. Подобный культурный механизм реализуется лишь в одном случае: если культура воспринимается как фактор, санкционированный некоторой сверхличностной, сверхчеловеческой силой, субъектом, лежащим вне человека. Содержание этой культуры должно рассматриваться человеком как приказ, определяющий не только действие, но и внутреннее психологическое состояние» (Ахиезер. Россия: критика исторического опыта.).

То есть автор, Наталия Мицкевич, организовала игру противоречий в своем тексте. (А это уже – признак художественности по Выготскому.) Причем тут не психологическое противоречие (некая тёмность нужна и для марионетки техногенной цивилизации, и для традиционной), а противоречие тут структурное, чего и требует принцип Выготского.

На поверхности в рассказе беспрерывное колебание психологическое: между совестью и совестью. (А совесть это – с большой долей бессознательного – проявление общества в личности.) Колебание идет между требованием максимального профессионализма убийцы (максимальный же профессионализм есть непременное условие существования общества максимальной прибыли):

«Ты получил заказ – ты его выполняешь»; «Делай дело – и все» —

с одной стороны, и, с другой стороны, требованием общества не уничтожить себя, общество, вообще – чрезмерным количеством убийств (это требование любого общества, а максимализм техногенного общества близок, вообще говоря, к уничтожению человечества; на уровне героя это проявляется в случаях «против хороших людей работал… и против детей», а также в случае самостоятельной интерпретации задания «нужна… большая кровь» так, что убить нужно и бывшую жену Красавчика, Кони).

Однако, повторяю, это – поверхность колебаний, это психологизм.

И индивидуальная некрофилия, демонизм (тоже как вариант психологизма), – это специально оговаривается, – выводится тоже за скобки:

«Ты можешь получать удовольствие от своей работы, как любой другой человек. Но это работа – не больше. Помнишь Боба Айса? Он же был классный профи. Только недолго. Пока не слетел с катушек как раз на этой почве, и его не убрал его же босс. Он стал опасен и потерял контроль».

Итак, на поверхности в рассказе психологические колебания.

Главное же для выяснения художественного смысла, структурное колебание. А это колебание – вокруг феи. О ней вставлено в самом начале, затем пред убийством всех Мейвезеров, затем перед убийством Кони, затем во сне после выполнения задания и, наконец, в конце. Пять раз! И еще один раз в преображенном виде – в отвлечении по поводу того, что все девушки героя недолго живут.

Это один полюс колебаний. Темнота, как мы выяснили, традиционализма.

Другой полюс – это инструкция, высшая манипуляция революции производительности – знание о знании исполнительских действий, квинтэссенция достижительной этики, усвоенной темным человеком совершенно неосознанно в условиях жизни техногенного общества.

И от столкновения этих противоречий – катарсис.

Какой? В чем его содержание?