Unitas, или Краткая история туалета

Времена менялись, волки, спасая шкуры, отступили от человеческих жилищ, не менялось лишь одно: у древнего человека, как и у животных, по мере тысячелетий явно не прибавлялось желания уединиться, чтобы справить нужду. Смущение, неловкость, неудобство — все это было несвойственно нашему далекому предку, пока он не вступил в эпоху цивилизации. А едва вступил, особой разницы и не почувствовал, ибо сначала стали появляться только домашние туалеты, для «благородных», а представители простого народа — как женщины, так и мужчины — по-прежнему не считали зазорным или неприличным присесть под кустиком или увлажнить почву под ногами, не утруждая себя поисками специального места, как это стал бы делать наш современник (не всякий, впрочем, — будем справедливы).

В норме считалось и справлять нужду где случится, и присутствовать при этом постороннему было не грех — есть повод перекинуться парой слов и зафиксировать происходящее на бумаге, если было такое желание. В результате подчас являлись подлинные литературные шедевры, поражающие воображение человека неподготовленного (современного, разумеется, но? опять же, не всякого). Да вот, пожалуйста, пример. Протопоп Аввакум в XVII веке писал про своего соседа по темнице («бешаной Кириллушко»): «...он, миленький, бывало, серет и сцыт под себя, а я его очищаю...»

Стыдиться того, что естественно, многие века было не принято, и не только в среде простого народа — перед нужником, как и в бане, все равны. Вот в подтверждение цитата из А. С. Пушкина:

«Однажды маленький арап, сопровождавший Петра в его прогулке, остановился за некоторой нуждой и вдруг закричал в испуге: "Государь! Государь! Из меня кишка лезет". Петр подошел к нему и, увидя, в чем дело, сказал: "Врешь, это не кишка, а глиста!" — и выдернул глисту своими пальцами. Анекдот довольно не чист, но рисует обычаи Петра».

Понятие «стыд» на Руси долго было атрибутом религиозного обихода. В 1740 году в Тайную канцелярию поступил донос на крестьянина Григория Карпова, который, видите ли, «избранил непристойные слова» в адрес императрицы Анны Иоанновны. Вот что заявил этот смельчак:

«Какая она земной Бог, — баба, такой же человек, что и мы: ест хлеб и испражняетца и мочитца».

Наверняка несчастному крестьянину досталось по первое число — но не за бесстыдство, как можно было бы подумать, а за то, что нарушил непреложную истину: царица — наместник Бога на земле, и «мочитца» ей не пристало (но если она это и делает, добавлю от себя, то крестьянин не должен этого знать).

Христианская религия — и православная церковь — не допускали антропоморфизма[1] по отношению к святым, к властителям, к высшему церковному клиру.

«Бытовые» понятия стыда и чести на Руси были узаконены в «Домострое», своде жизненных правил для христианина, только в XVII веке. Между тем об отправлении естественных надобностей, о поведенческих нормах в этих обстоятельствах там ничего не сказано. Надо полагать, общество тогда еще не озаботилось тем, чтобы обозначить эти нормы и упорядочить их. Впрочем, во все времена находились люди, которым дозволено было нарушать общепринятые правила. В числе таковых оказался поэт Г. Р. Державин, но про него надо сказать, что он был воспитан на канонах и нравственных постулатах XVIII века. Гаврила Романович, как и упомянутый Григорий Карпов, позволил себе — притом безнаказанно — пройтись по поводу коронованной особы, высказавшись по случаю смерти Екатерины II следующим образом:

«Она, по обыкновению, встала поутру в 7-м часу здорова, занималась писанием продолжения Записок касательно Российской Истории, напилась кофею, обмакнула перо в чернильницу и, не дописав начатого решения, встала, пошла по позыву естественной нужды в отделенную камеру и там от удара скончалась».

То, что сошло с рук Державину, для большинства простых смертных, принадлежавших к последующим эпохам, заканчивалось обыкновенно осуждающим или презрительным взглядом, а то и отлучением от дальнейшего общения. (Тайная канцелярия, кажется, стала достоянием прошлого, хотя скорее всего лишь сменила вывеску.) Но всегда была, есть и будет особая категория граждан, которым если не дозволено, то простительно говорить на тему, ставшую основным содержанием этой книги. Эта категория — дети. Вот показательный пример из воспоминаний князя Ф. Ф. Юсупова:

«В семь лет моя мать уже была обучена хорошим манерам, принимала гостей и могла поддержать разговор. Однажды во время приема одного посланника на долю моей матери выпала обязанность сопровождать его. Она старалась из всех сил: подносила чай, бисквиты, сигары. Но все напрасно! Гость ни малейшего внимания не обращал на девочку и не сказал ей ни слова. Мать использовала до конца все способы и, наконец, уловив внезапный вздох, спросила: "Может быть, вы писать хотите?"»