Упрямец. Сын двух отцов. Соперники. Окуз Годек

— Столько денег, своими глазами я видела. Веришь ли, в кармане не умещаются!.. А он сбился, совсем сбился с пути, — продолжает горевать старуха.

— Точно, это точно. Зарвался парень и давно уж мы грешки за ним примечаем. — Айдогды оглядывается на жену и детей Окуза и ведет речь дальше: — Глядите, народ не жалуется на голодуху, на нехватку одежды, дров, — делает свое дело. Любого из нас возьми, Байрамгуль-эдже, вот хотя бы меня: все мое богатство и оружие сейчас — лопата. Не хвалюсь: как боец винтовку, целый день ее не выпускаю из рук! Двоих братьев на войну проводил, ты — младшего сына, а кто о них должен заботиться, снабжать их всем необходимым, кто спрашивается, как не мы? Я как-то Окузу говорю: «Чем ты, дорогой товарищ, помогаешь фронту?» Мнется, жмется, а сам даже для детей младшего брата жалеет… Над моей лопатой, веришь ли, смеется!..

— На свои прихоти не жалеет ни денег, ни здоровья! — вмешалась молчавшая до того Алтынджемал. — Совсем обезумел, гоняется за всякими призраками. Совестно в глаза глядеть людям!

— Что правда, то правда, — подтвердил Айдогды. — Хоть с тем же Готчаком, возьми. Человек его из праха вытащил, давно бы побирался или за решетку попал, задушевными друзьями считались, а ныне, слышно, на его молодуху сети расставил. Вот где задушевность! А своих птенцов кидает на произвол судьбы! — кивнул Айдогды на мальчиков, которые давно прекратили игру и чутко прислушивались к взрослым.

Слова его окончательно расстроили Алтынджемал. И раньше еле сдерживалась, а теперь непрошеные слезы сами полились из глаз. Вытирая платком лицо, она все еще пыталась сдержаться, не показать слабости. Сказала, ни к кому не обращаясь и словно уж про себя:

— Неужто детей бросит?

Свекровь взглянула на нее, затем перевела взгляд на ребятишек и тоже, незаметно для себя, принялась тихонько всхлипывать и вытирать слезы. Глядя на них, расстроился и Айдогды. Он отодвинул в сторону чайник и пиалу, вынул из кармана кисет, стал свертывать папиросу и, словно размышляя вслух, заметил:

— Конечно, недолго до полного развала семьи, если сам хвалится: «Гулялек, Гулялек!..»

У Алтынджемал не было больше сил сдерживаться, она закрыла ладонями лицо и громко зарыдала. Дети, внимательно слушая разговор, поглядывали друг на друга и на мать. Старший сидел насупившись, боясь заплакать, а младший, еще совсем несмышленый, подумал, что они с Аширом виноваты в этих слезах, пополз к матери по ковру и, гладя ее руки, стал утешать:

— Зачем ты плачешь, мама, зачем? Я тебя всегда буду слушаться… Не плачь!..

Айдогды, своим откровенным разговором вызвавший слезы женщин, сам понимал, что все слова тут бесполезны и уже корил себя за несдержанность. Дымя папиросой и низко опустив голову, он опять заговорил:

— Хоть мы и не должны скрывать от народа грехов своих близких и родственников, все же жене и матери зря нечего убиваться. Детей не стоит расстраивать. Теперь вон сколько их, солдаток, осталось вдовами, с детишками. Горькая участь, а живут, не теряют достоинства. Так-то, Алтынджемал! — подбадривал как мог Айдогды. — Тяжело молвить, а может быть и в самом деле это так: не надейся на него, надейся на себя… А ты, я гляжу, от лихой тоски работу в колхозе забросила. Нехорошо! Давай-ка, сестра, с завтрашнего дня, подпоясывайся покрепче, берись за дело. Честное слово, тоска испарится, — простецки, сердечно внушал Айдогды. — Я раньше об этом собирался толковать, а сегодня мне бригадир велел зайти, позвать тебя. Пойми, сельские наши не хотят, чтобы дети из рук тунеядцев хлеб ели. Кто наживается на чужом несчастье, тот расплаты не минует. Ждать недолго. Война кончится, разберемся, которое белое, которое черное. В общем, черед подойдет, народ сапогом будет давить поганые грибы.

Женщины, притихнув, слушали мужицкую речь, но Айдогды не успел закончить, как под дверью раздался топот и тяжелое шарканье ног.

Вошел Окуз. Видно, он промок в пути, весь в грязи был, точно его только вытащили из арыка. Кажется, он подслушивал, перед тем как переступить порог и объявиться здесь.

Со времени последнего приезда Окуз сильно изменился, исхудал и отрастил бороду. Лицо у него опухло, глаза ввалились и почти уже не видны были, а под глазами зияли синие круги. Домашние все сидели, никто не шевельнулся с момента его появления. Дети в углу совсем не дышали. И тут нарушил молчание старший сын. Он находился все еще под впечатлением сказанного Айдогды, отлично понимал, что слезы матери и все печали у них в доме идут от этого вошедшего человека, прервавшего общий разговор. Этот человек, подумал мальчик, — опять явился с дурными намерениями, после его ухода бабушка будет жаловаться, а мать — плакать днем при людях, а ночью тайком, когда ей кажется, будто никто не слышит. Ему хотелось закричать, расплакаться, но он лишь вышел из угла на середину комнаты, гордо вскинул голову и сказал сердито отцу:

— За мной больше не гоняйся!