Утонуть в крови: вся трилогия о Батыевом нашествии

Это неудачное для рязанцев сражение у Черного леса стало для боярина Бронислава сильнейшим потрясением, какого он, пройдя через многие битвы, доселе не испытывал никогда. Свист татарских стрел и боевой клич мунгалов отпечатались в мозгу Бронислава как некое сатанинское бедствие, от которого ни щитом не заслониться, ни мечом не отбиться. Многочисленность мунгалов, их поразительное умение действовать слаженно и стремительно как при нападении, так и при отступлении произвели на Бронислава неизгладимое впечатление. Бронислав впервые увидел, чтобы такое множество ратников полегло в сече не от вражеских мечей и копий, но от стрел. Длинные татарские стрелы с близкого расстояния пробивали любой панцирь, любую кольчугу… Меткость татарских лучников превосходила все виденное ранее Брониславом во время походов рязанцев на булгар, половцев и мордву.

От поголовного истребления рязанскую рать спасли лесные дебри и наступившие сумерки. В пеших рязанских полках ратников уцелело меньше половины, такое же положение было и в конных сотнях. Из двух сотен дружинников покойного Федора Юрьевича после сечи осталось в живых около шестидесяти человек. Из семидесяти гридней молодого Давыда Юрьевича живыми до спасительного леса добрались лишь двадцать воинов. Как ни прикрывали в битве гридни своего юного князя, все же не уберегли его от смертельного удара копьем.

— Ну вот, брат, можешь теперь без помех вернуть Саломею в свой дом, — сказал Брониславу его брат Яволод во время недолгой стоянки в лесу, когда была проведена перекличка в поредевшем рязанском войске.

На этой же стоянке скончался от ран тысяцкий Вериней, старший брат Яволода и Бронислава.

К полуночи измученные русские полки добрались до затерянной в лесу деревни Ярустово.

Здесь состоялся военный совет, на котором единство рязанских князей рассыпалось в прах.

Брат рязанского князя Олег Игоревич и сын муромского князя Олег Юрьевич решили от Ярустова вести остатки своих полков в Белгород. Олег Игоревич был крайне недоволен тем, что Юрий Игоревич проявил излишнее безрассудное упрямство, не вняв его предостережениям.

— Чего же ты добился, брат? — сердито вопрошал Олег Игоревич. — Батыгу убить не удалось, тело Федора не отыскали, полки наши разбиты… Что теперь делать?..

Юрий Игоревич угрюмо отмалчивался.

Олег Юрьевич заявил, что уходит домой в Муром, чтобы достойно похоронить прах своего отца. Для двадцатилетнего Олега Юрьевича эта сеча с татарами стала первым его далеким походом. В сражении он показал себя храбрым воином, но гибель отца и многих старших дружинников надломила неопытного юношу, который не привык обходиться без отцовских советов.

Юрий Игоревич не пытался удерживать брата и упавшего духом Олега Юрьевича. Первый рассчитывал отсидеться за стенами своего удельного града Белгорода, второй по молодости лет совершенно не годился в полководцы.

От Ярустова полки, оставшиеся под стягами Юрия Игоревича, лесными дорогами к рассвету следующего дня добрались до Исад. Здесь братья Глеб и Кир Михайловичи объявили, что уходят к Пронску. Им нужно было позаботиться о погребении павшего в сече Всеволода Михайловича, а также подготовить Пронск к обороне от Батыевой орды. Пронск был немногим меньше Рязани, имея мощные валы и стены, поэтому Глеб и Кир надеялись переждать татарское нашествие за сильными укреплениями Пронска.

К Рязани оставшееся войско подошло на исходе дня.

Боярин Твердислав, державший главенство над оставшимися в Рязани ратниками, приказал открыть Исадские и Пронские ворота.

При свете факелов в город вступило скопище усталых израненных воинов. Кто-то шагал, тяжело опираясь на копье, кто-то держался за плечо товарища. Наиболее ослабевшие от ран ратники ехали верхом на лошадях. Кто вообще не мог двигаться, тех везли на санях на залитой кровью соломе.

Толпившиеся у ворот горожане забрасывали вернувшихся из сечи воинов вопросами:

— С чем воротились, соколики?

— Чем завершилась битва с нехристями?

— Татары-то где?..

Ответы измученных ратников никому не оставляли сомнений в том, что самое страшное все же случилось:

— Разбили нас мунгалы, друже.

— Дурные вести, брат. Хуже некуда! Еле ноги унесли от нехристей!

— Татары скоро здесь будут, дядя.

Воевода Твердислав протолкался к саням, на которых везли боярина Веринея, укрытого окровавленным воинским плащом.

— Что с ним? — спросил Твердислав у возницы. — Спит иль в беспамятстве?

— Мертвый он, — мрачно ответил возница, не глядя на Твердислава.

Несмотря на вечерний час, улицы Рязани были полны народа: кто-то из горожан искал среди уцелевших воинов своих родных, другие, узнав о смерти близкого человека, не сдерживали слез, третьи желали узнать подробности этой роковой битвы. На улицах мелькали факелы, в их рыжевато-желтом свете поблескивали островерхие шлемы ратников и острия копий. Гул от множества голосов, скрип санных полозьев и шум от многих сотен ног по утоптанному снегу то и дело перекрывали безутешный женский плач. Вся Рязань в эту декабрьскую ночь наполнилась отчаянием и скорбью.

* * *