Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

Диссонанс неуклонно нарастает, когда к звукам сирен добавляется грохот самолетов и орудий. По иронии судьбы этот диссонанс рождает собственную музыку: «Рев самолетов сжимается до глубокой продолжительной музыкальной ноты», настолько резкой, что она заглушает поющий голос. Прибытие бомбардировщиков — катастрофа не только для города, но и для устного слова, а также атака на уши слушателей. В этом — по сути, атональном — звуковом коллаже Маклиш обыгрывает противоположность лиризма женского голоса (здесь часто слышится пение) и «чудовищного» шума военных машин. Эта схема достигает апогея, когда пение и крики сливаются с ревом военных самолетов в момент хаоса. Женский голос мутирует под воздействием машинного шума в апокалиптический крик, и, когда он становится неотличим от рева бомбардировщиков, поющий голос уже не утверждает жизнь, а, подобно Кассандре, предвещает гибель. Граница между сигналом и шумом полностью стирается. Является ли рев бомбардировщиков музыкой или шумом, и что делать с драматической нотой «чистейшей агонии» поющей женщины? Эти вопросы говорят о том, что смелое звуковое оформление «Воздушного налета» ломает привычные коды радиослушателей, играя на неопределенности звука и смысла[189]. К концу пьесы мы, кажется, вышли за пределы языка.

Зимой 1939 года «Колумбийская мастерская» транслировала еще один рассказ о вторжении в жанре воздушной тревоги — «Они летят по воздуху» Нормана Корвина[190]. По словам Корвина, к созданию радиопьесы его подтолкнуло замечание сына Муссолини, пилота ВВС, который описал взрыв бомбы на земле как нечто прекрасное, «как распускающуюся розу». Пьеса Корвина повествует о хладнокровии экипажа бомбардировщика, наносящего разрушительный удар по гражданской цели, уничтожая дома и обстреливая бегущих женщин и детей. В ней доминирует почти всеведущий ироничный рассказчик, стоящий над действием и высмеивающий бессовестный поступок экипажа. Действие пьесы происходит как в самолете, так и за его пределами, переходя от кухонь в домах внизу к кабине самолета номер шесть, в то время как рассказчик с неудержимым сарказмом обращается к экипажу:

О крылатая Победа!

Спартанцы могли бы восхититься

Мужеством твоего боя!

Только представьте:

Десять тысяч дикарских крыш, покрытых смолой и черепицей,

Против одного самолета!

А вы, три человека и полдюжины бомб,

Против полчищ жильцов, выстроившихся между знаменами сохнущего белья,

Простыни, рубашки и наволочки,

Трепещущие на свежем ветру[191].

Отсутствие доблести у членов экипажа так же обескураживает, как и отсутствие у них голоса. Банальность «Самолета номер шесть» («Давайте на этом закончим. Все равно скоро обедать») лишь подтверждает преступную банальность войны, основанной на использовании машин. Пораженный таким безразличием, рассказчик высмеивает воздушную отстраненность экипажа («Хорошо. Задействуйте оружие, — говорит пилот. — Нельзя позволить остальным уйти») как технологизированное безразличие к жизням мужчин и женщин.

В финале пьесы — язвительный твист: сам бомбардировщик уничтожается другой машиной — истребителем. Звуковое оформление Корвина передает выразительный вопль пикирующего бомбардировщика, который медленно проносится под заключительную реплику рассказчика:

Звук: Резкая вспышка фильтровой пушки. Крик страдания. Выстрел. Моторы начинают хрипеть. Эффект неконтролируемого вращения. Звук переходит в долгое, медленное крещендо, пока не происходит крушение в конце речи рассказчика.

Рассказчик: Это унизительно, джентльмены, так одурманенно кружиться на глазах у всей трезвой земли. Теперь у ваших моторов апоплексия, и они не восстановятся… Успокойтесь, сядьте поудобнее. Еще есть время увидеть финальную симметрию. Спираль вашего вращения — это небесный штопор…

Звук: Ужасающий треск. Абсолютная тишина[192].

Теперь военная машина «одурманенно» шатается в небе, как пьяница, ее двигатели изрыгают дым и топливо. В своем сатирическом финале рассказчик высмеивает пикирующий бомбардировщик и его обреченный экипаж. Он видит «апоплексию» в его моторах, как будто машина стала жертвой инсульта. Олицетворяющие метафоры насмехаются над «чудовищными механизмами» бомбардировщика. В противоположность механизированному нигилизму экипажа, бескомпромиссный сарказм рассказчика сигнализирует о переутверждении воплощенного голоса как бытия-в-языке. Негодование рассказчика вызвано не только гибелью невинных людей, но и отстраненностью пилотов, их удаленностью от общего опыта. Пилоты, оторванные от бытовой жизни мирного населения внизу, не проявляют особых чувств, когда сбрасывают бомбы и обстреливают женщин и детей. Пилоты — всего лишь операторы машин, изображенные Корвином как проводники механической формы жестокости.