В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной. Личные истории

И первый выход в «большой свет» – тоже отсюда, с теми средствами, которые переулок дарил. Вместо шпаны в городе теперь царили стиляги, и всех волновало: как показать себя? В соседнем доме, номер 5, – как раз за той высоченной кирпичной стеной! – был таинственный маленький заводик. Железные ворота, с улицы, всегда были замкнуты, но мы проползали под ними – так велика была страсть! Не выпрямляясь, в полуприседе, мы проникаем в темную кладовку, где в пахучем углу свалены узкие обрезки очень мягкой, чуть мохнатой материи, – до сих пор помню ее на ощупь – и пихаем ее за пазуху.

– Атас! – доносится шепот, и мы бежим. В своем дворе стремительно расходимся, закрываемся дома, и только тут, с колотящимся сердцем, озираем добычу. Это куски мягкой технической байки, порезанной на полоски, но главное, что пьянит, они – совершенно невероятных, недопустимых в нашей советской стране расцветок – помню то испуганно-сладкое чувство. Нежно-лимонный, слегка даже постыдный розовый, недопустимый – мы это чувствуем уже ясно и остро – оттенок зеленого. Но именно это нас и возбуждает. Молча объединяемся во дворе, но идем по улицам как бы каждый сам по себе. «Стяги» наши еще за пазухой, не на шее – на шею рано! По этим улицам так не ходят. Но – Невский! На Невском можно, чего нигде больше нельзя, – и хотя здесь легче всего и получить наказание за свою дерзость, но «на миру и смерть красна»! Сколько диких фигур отразилось тогда в тусклых зеркалах на углу Невского и Литейного – фигур страусиной походки и павлиньей окраски. А вот и мы! В ближайшей к Невскому подворотне наматываем на шеи свои стяги-кашне, чувствуя их запретный отсвет на коже щек, – и выходим на Невский! Идем, напряженно ловя взгляды встречных… Ну как?… Никак! И неужели это будет так – никогда тебе не заметят? Наверное, мое возбуждение и отчаяние было сильнее, чем у других: я вдруг вижу, что иду уже один, выхожу на Аничков мост… Никто не смотрит на меня! Порыв ветра выбивает слезы… «Я молод был, безвестен, одинок» – стихи Бунина о такой же его прогулке пронзили меня через много лет… Где они – эти шарфики с Саперного переулка?

Прохожу по нему каждый раз с волнением: здесь проснулась моя душа.

Я учился в 182-й школе напротив дома Мурузи на Литейном и проходил через булыжную тогда площадь у собора Преображенского полка. Очень не хотелось входить в школу, где ждали меня множество неприятностей, и я поднимал глаза к часам на соборе… и если я очень хотел – часы всегда мне дарили пять минут – передохнуть, собраться с силами. И я написал рассказ «Божья помощь» – о том, что пять минут, если они очень нужны, Бог подарит всегда. Но если, обнаглев, ты будешь требовать десять и двадцать – ничего не получишь. Это я понял тут. И в эти же годы, в доме Мурузи, Бродский смотрел с балкона на эту же церковь.

Очень важно, что здесь, рядом, в местах дислокации Преображенского лейб-гвардии полка, оказались, вернувшись из эвакуации, и Бродский, и Довлатов, и Горбовский, и Уфлянд, теперь здесь живет Кушнер – «Преображенский полк» петербургской литературы сложился здесь – эти улицы и переулки «отдают нам» то, что впитали в себя раньше.

Потом мы переехали в новостройку, где вокруг не было абсолютно ничего. Все, что я любил, исчезло. Ровное поле. Но вдруг и там стали «рисоваться картины». Я закончил институт, добирался на работу. Помню, как мы стоим на остановке, отвернувшись от ветра, и снег лепит сугробы у нас на спинах. Потом резко поворачивались, вглядывались вдаль – не показался ли автобус? Различить их можно было по огонькам: двенадцатый – красно-синий. Шел понятно откуда, но непонятно куда. Тридцать первый, желтый и зеленый, вез прямо к далекому метро. Радость! Или – общий хохот, когда приходил уже третий подряд ненужный номер. Это уже был наш «театр на окраине», такой бурной «реакции зала» я не видел больше нигде.

И еще один «театр». Поначалу исчезли продукты, а потом – алкоголь. И алкаш Боря, со связями в магазине, вдруг сделался главным, мог теперь осчастливить любого в километровой очереди. Сказать кому-то: «давай деньги, возьму», а кого-то унизить. И сделался этаким вдруг монархом, «казнил-миловал». Мой рассказ о нем – «Боря-боец» – принес мне первый успех в литературном мире. Так что та «командировка на окраину» оказалась полезной.

Но после я сделал все возможное, чтобы вернуться в центр, и вот я оказался на Невском, в доме 13. Этот угол Невского и Большой Морской – самый лучший угол в мире – это я понял, многое повидав. Я оказался в квартире, где раньше жила Ирина Одоевцева, поэтесса Серебряного века! В Ленинграде был тогда закон о наследовании писательских квартир – писателями. Это было неплохо: сохранение литературной жизни. Конечно, давали такие квартиры не всем. Но я, счастливчик, успел проскочить в щель между социализмом и капитализмом. При социализме мне бы не дали как беспартийному, а при капитализме – только за деньги. И теперь, когда я возвращаюсь домой, чувствую прилив счастья: неужели я живу в этом красивом доме, в стиле классицизма, так красиво расположенном на углу?