В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной. Личные истории

Дальнюю площадку обходят стороной хулиганы, которые ломают качели, горки и домики по всей округе. Там есть механическая карусель, которая крутится сама, стоит только нажать на большую синюю кнопку в центре. Рядом с каруселью – резная деревянная горка высотой с трехэтажный дом. А еще – качели-лодочка, на которых можно кататься вдвоем и делать «солнце» несколько раз подряд, и маленькое игрушечное шоссе с настоящими крошечными светофорами, и лазилка с веревочными лестницами, канатами, турниками, брусьями и кольцами, и домик с закрывающейся дверью и выходом на чердак, и батут для прыжков.

На площадке не бывает никто, кроме Ленки, – потому что не так-то просто туда дойти. Сначала на пути тебя поджидает Баба Яга в шубе, ушанке и валенках. Она сидит в телеге, запряженной серой лошадкой, и говорит, что продает свежее молоко. Но каждый, кто с ней заговорит, превратится в корову, и она увезет его к себе и запрет в стойле. Лошадка бы многое могла об этом рассказать – это ведь бывший муж Бабы Яги, который не хотел участвовать в ее злых делишках.

Чтобы ускользнуть от молочной карги, надо очень быстро бежать вдоль самого длинного в мире дома. Он опоясывает весь земной шар. В нем проделана только одна арка, чтобы проходить с той половины земли на нашу.

На другой половине земного шара жизнь устроена не так, как у нас. Сточных канав по краям дороги у них нет совсем, и воде после дождя негде скапливаться. Она разливается вокруг ровным слоем, и жители плавают в лодках – кто до трамвайной остановки, кто на вокзал, кто в магазин.

А у мертвых, которые живут в отдельных маленьких домиках, лодок нет, они вообще не выходят наружу. И правильно делают: нечего ходить там, где положен кусачий асфальт.

Дождевая вода недолго скрывает другую половину земного шара – очень быстро она скатывается в речку, через которую перекинуты три моста. Два обманных, один – настоящий. Кто по обманному пойдет, того поминай как звали. Упадет он в реку, подхватит его сильное течение, переломает руки-ноги и унесет в Бернгардовку.

За речкой начинается садоводство. Там, в одном из маленьких деревянных домиков, есть секретная подземная лаборатория, в которой проводят разные опыты. Из лаборатории течет ручей. Он пересекает дорогу, и обойти его нельзя, нужно прыгать. А если наступишь в ручей, если на твою кожу попадет хоть одна капля ядовитой вонючей воды – превратишься неизвестно в кого.

Сразу за ручьем начинается заброшенная улица. Там всё как на обычной улице – дома, деревья, кусты всякие и малинник вдоль дороги. Но в домах никто не живет, траву никто не косит, малину никто не собирает. Не простая это малина – волчачья. Бывает волчья ягода, про которую все дети знают, что она ядовитая. А волчачья малина опаснее: она вкуснее обычной, и ты ее ешь, ешь и ничего не чувствуешь. А потом всё забываешь, и тебя уже не вылечат. Улица потому и заброшена, что ее бывшие жильцы всё позабыли и разбрелись в разные стороны.

Но если пройдешь через заколдованный малинник и не съешь ни одной ягоды – ты победил. Можешь теперь сколько угодно играть на площадке возле самого леса. Лес называется Сосновка, и туда даже Ленке одной ходить нельзя. Площадка – вот граница ее владений.

Я все уши бабушке прожужжала: «Давай пойдем на площадку у леса да давай», но та только отмахивалась: «Кого ты слушаешь, это же Игоря Ивановича внучка!»

Моя бабушка завидовала Ленкиному дедушке. Он был настоящим морским волком и сдавал в пункт приема стеклотары красивые зеленые бутылки с узким горлышком. В таких моряки, попавшие на необитаемый остров, отсылают своим родным письма с просьбой о помощи. Мне было стыдно за наши – из-под молока и ряженки, прозрачные, с широким горлышком. Бабушке, наверное, тоже было стыдно: она старалась не вставать в очередь за Игорем Ивановичем, чтоб он не догадался, какие мы на самом деле негероические сухопутные крысы. Она и с Ленкой мне общаться не разрешала – наверное, думала, что внучка отважного морехода будет надо мной смеяться. Но Ленка была человеком благородным – она снисходила до общения с нами и почти не насмехалась. Даже о своей площадке у леса рассказала – а это ведь знак наивысшего доверия!

Я так хотела на дальнюю площадку, мне даже снилось: будто я лечу, над домами, над деревьями – и опускаюсь прямиком на трехэтажную горку.

Однажды, когда никого поблизости не было, я отдала Ленке три кукольных пластмассовых чашки, розовых и внутри, и снаружи, а еще – маленькую фарфоровую сахарницу. Мне ничего не надо было взамен – только чтобы она отвела меня на свою площадку. Ленка пообещала, что отведет – если меня отпустят. Посуду мою не вернула. Это означало, что обмен состоялся.

Я готова была ждать многие годы, хоть до старости, когда уже не надо будет спрашивать разрешения у старших, но случай подвернулся раньше.

В одно июньское воскресенье мама и бабушка уехали в город к портнихе, а меня оставили с папой.