В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной. Личные истории

Ночь идет быстротечно.Вдруг Он Ей говорит:«Разойдемся навечно,Чуть свеча догорит!»Безнадежен и жарокЭтот шепот в ночи.Но остался огарок —Половинка свечи.Тут Он пойман на слове,Отвертеться невмочь.Повторенья любовиНазначается ночь.Поутру без заминкиИз высоких свечейЖжет Она половинкиДля повторных ночей,И дрожит огонечекВ белом свете окна…Так огарки отсрочекПрипасает Она.И свечу подменяетОсторожно в ночи,И над спящим склоняетСвет подложной свечи.Отчужденно, суровоДремлют брови, плеча…Он проснется – и сноваНе сгорела свеча!И нетленный огарокВсё чадит в потолок,Как прощальный подарокИ как вечный залог.Он пылает прилежноВ полуночной тиши —Не обман, а надежда,Ухищренье души.

Выделена та строфа, на которой происходит высший взлет. Слепакова это очень умела – закончить не на кульминации, а чуть позже, чтобы избежать, как она это называла, «расклона под занавес». (Я сейчас подумал – вдруг это совсем не про любовника? Вдруг это про Бога? Ведь в автографе у нее Он с большой буквы, и Она тоже – но, может, не только как персонажи, а как душа и ее вечный хозяин? Тогда еще интересней.)

И вот семантический ореол двухстопного анапеста – это как раз те чувства, которые вызывает Елагин остров. Какие именно чувства? А вот примерно те самые, что «На Васильевский остров я приду умирать» – текст в некотором смысле на пересечении «Вакханалии» и «Убит подо Ржевом». Причем, что интересно, Пастернака Бродский ставил ниже остальных в великой квадриге, а Твардовского просто не любил. Но вот поди ж ты.

2.

Попробуем это понять, хотя бы назвать. Ну, навскидку – вот Шефнер, которого Слепакова так любила и который к ней относился почти отечески. (Однажды, в давно сгоревшем Доме литераторов на Воинова, пьяненький Шефнер спускается с лестницы, навстречу – роскошная Слепакова в новой лисьей шубе. Шефнер, раскрывая объятия: «К-киса! Вот из-за таких к-кис и гибнет русская литература!») Это стихи о том самом карусельном парке, об аттракционах Елагина острова, где находился питерский ЦПКиО:

Я, как прочие дети, уплатил пятачок,а потом мой билетик оборвал старичок.К карусельным лошадкам он подводит меня,с карусельной площадки я сажусь на коня.Конь пожарной окраски, хвост клубится, как дым,конь бессмертен, как в сказке, конь мой неутомим —вот мы скачем над лугом, над весенней травой,все по кругу, по кругу, по кривой, по кривой…И знакомая местность уплывает из глаз —мчит меня в неизвестность карусельный Пегас.Развороты все круче, все опасней круги,то взлетаю я в тучи, то впадаю в долги.Я старею, старею, где мой тихий ночлег?Все скорей, все скорее, все стремительней бег,мы летим над больницей, над могильной травой —а вселенная мчится по кривой, по кривой.

Это вещь совершенно бесхитростная, а поскольку я на все свое любимое привык смотреть снобским безжалостным глазом, – даже и беспомощная; но в ней как раз весь ореол метра явлен с великолепной полнотой.

Стремительность, смерть, светлая тоска, вечер в парке аттракционов – в бывшей столице бывшей империи, на закате уже и советского ее извода. Но на этом переломе – от жизни к смерти, от зрелости к старости, от расцвета к распаду – открывается нечто гораздо большее, чем тупик и гибель; нет, двухстопный анапест как раз и есть проступание чего-то бесконечно более радостного и подлинного сквозь ветшающие земные декорации. Сравни у того же Шефнера: