В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной. Личные истории

Оставим этот разговорНетелефонный. Трубку бросим.В стекле остыл пустынный двор:Вроде весна. И будто осень.Стоп-кадр: холодное окно,Ко лбу прижатое в обиде…Кто смотрит на мое кино?А впрочем, поживем – увидим.Вот радость моего окна:Закрыв помойку и сараи,Глухая видится стена,И тополь мой не умирает.Печальней дела не сыскать:Весну простаивая голым,Лист календарный выпускать,Вчерашний утоляя голод.У молодых – старее лист.И чуждый образ я усвою:Что дряхлый тополь шелеститСовсем младенческой листвою;Что сколько весен, столько зим…Я мысль Природы понимаю:Что коль не умер – невредим.Я и не знал, что это знаю.Вот стая вшивых голубей,Тюремно в ряд ссутулив плечи,Ждет ежедневных отрубей(Сужается пространство речи!) —И крошки из окна летят!Воспалены на ветке птицы:Трехцветный выводок котятВ законных крошках их резвится.Вот – проморгали утопить —И в них кошачьей жизни вдвое:Проблема «быть или не быть»Разрешена самой собою.Их бесполезность – нам простят.Им можно жить, про них забыли…И неутопленных котятПодобье есть в автомобиле:Прямоугольно и учтиво,Как господин в глухом пальто,Среди дворовой перспективыСтоит старинное авто.Ему задуман капремонт:Хозяин в ясную погодуНе прочь надеть комбинезон…В решимости – проходят годы!Устроился в родном аду!Ловлю прекрасные мгновенья…В какую ж ж… попадуЯ со своим проникновеньем?!Котятам сразу жизнь известна,Авто не едет никуда,Соседу столь же интересноНе пожинать плодов труда…И мне – скорей простят небрежность,Чем добросовестность письма;Максимализм (души прилежность)Есть ограниченность умаИ – помраченье. ПочернелиНа листьях ветви. Лопнул свет.Погасла тьма. И по панелиПронесся мусор. И – привет!В безветрии – молчанья свист,Вот распахнулась клетка в клетке,И птицы вырвались, как хлыст,Оставив пустоту на ветке.Двор воронен, как пистолет,Лоб холодит прикосновенье…И тридцать пять прожитых летКороче этого мгновенья.И в укрощенном моем взоре —Бесчинство ситцевых котят,И голуби в таком простореС огромной скоростью летят.

Отнесемся к этому не как к стихам, а как к зарисовке. Сквозь нее мне сейчас видно, что наш узкий двор-коридор на протяжении своих ста метров мало изменился внешне, но изменился внутренне, как вся моя неописуемая Империя за последние четверть века. Я как раз смотрю в то же окно из того же окна. Перспектива очистилась. Вижу насквозь. Там, в тубусе подворотни, по Невскому идут одни ноги, без голов. Все геометрически и исторически точно.

Пока все были еще живы… Деревья долго сопротивлялись, но и они погибли от пыли строившегося между нами «Стокманна», а после них – и сама Инга, за роскошным письменным столом которой – за ним она никогда не писала (но не могла дать пропасть ему на помойке) – я сейчас сижу, пытаясь записать этот давно выношенный, перезревший текст. Сижу и вижу.