В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной. Личные истории

Чем дальше город замирал в безвременье, тем больше напоминал прекрасного вампира, которого ты зачарованно любишь и который дарит тебе в ответ лишь бессмертные холод и пустоту. И возвращает тебя туда, откуда ты так хотел вырваться – чтобы спасти себя и его…

Золото по небу пролетело,Смыло рукавом свинец и пыльТело влезло в тело —И вспотело,И заколыхалось, как ковыль.…Медленно сужались междометья,Радио хрипело о войне…Радостно – и радостно вдвойне, —Больше нетДвадцатого столетья!Некому обиды раскатать,Некому прийти и извиниться.Время – тать, пространство – татьИ город – тать.Магадан, прикинувшийся Ниццей.

И душит невыносимой памятью, которая повернута к тебе каменной черной пастью с каждого эркера, из каждой подворотни, каждой ступени каждого лестничного пролета…

Вереницы вагонов, как каторжники на перегоне,Кандалами сцепленными раскачиваясь и громыхая,Прут через мост, над усиками испуганного трамвая,Монотонной своей предаваясь мантре-агонии.Что везут они? Смерть? Или жизнь? Неважно.Жизнь – убьет и умрет. А смерть – станцует.Кровью грязной горит предночной небосвод бумажный,И клянут мертвяки имя господа всуе.Вот последний вагон исчезает, и грохот гаснет.Город так же стоит – горбатым вопросом в небо.И куском недоеденного Блокадой хлебаЗастревает в горле комком петербургское счастье.

Что остается? Бродить по улицам. Декламировать Хармса. Проклинать империю и любоваться ампиром. Писать стихи под подушку. И снова слоняться меж петербургских домов, как между силуэтов прекрасных чужепланетных надгробий. И делать вид, что продолжаешь жить и любить.

Был солнечный день,Но холодный.Я грелся в машине,Черными очками заслоняясь от солнца.Город моей мечты давно уже стал немодный,И я его даже разлюбил слегóнца.Но ехал куда-то,И встречи ждал,И в кафе стучался.И то, что вокруг, хоть какой-то смысл всему придавало.10 мая (или 11?) – нет, не останется в памяти эта дата,Не родился никто,Не скончался,И не вылетели даже комары из подвала.

И снова бродить. Или просто смотреть из окна. И чувствовать, что стареешь и скоро умрешь. И отдавать этой убивающей и умирающей красоте последнее – в обмен на никчемную окрыленность.

Грифон на Банковском мосту.Облезла позолота.Царапки по всему хвосту —Привет от санкюлота.На этих крыльях не взлететь,Когтями мост не сдвинуть.Стоять покрашенным на третьИ в снах о прошлом стынуть.И видеть правильных людейС неверными мечтами,И разжимать чугун когтей,И молодеть летами,И снова просыпаться зря,И мост крепить в пролёте,И ждать, когда лучом заряСкользнет по позолоте…

Вздыхая, понимать, что не умер. И вдыхать полной грудью что-то невообразимо влажное и больное, что есть – петербургский воздух. Или душа?

Увы, товарищи, увы,Ни я не вылуплюсь, ни вы.Мы невский воздух в грудь вберем —И все умрем.

Есть ли в нас что-то, помимо города? Музыка? Книги? Картины? Любимые люди? Любимая работа? Не знаю. Мне кажется, что все то, что без Петербурга, – этого у нас нет. Или нас там нет. Даже если мы вроде бы там. И там красиво. И уютно. И хорошо. Потому что мы – петербургские зомби. Рабы красоты, которую не в силах сберечь и которая убила нас и даровала нам вечность.