В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной. Личные истории

Следующий мой приезд ознаменовался тем, что на Петра Лаврова, выходя из дома, я встретилась глазами со своим будущим мужем, Борисом Заборовым. Под осенним дождем, в светлом китайском плаще и в шляпе, он сидел на бульваре напротив нашего подъезда, и его голубые глаза внимательно смотрели на меня. Но познакомились мы только через год, в Крыму.

Еще через год я, студентка биофака, была направлена на практику в Ропшу, на Научную базу по воспроизводству невского лосося. Практика была приурочена к периоду нереста. Поздней осенью под ледяным ветром на моторной лодке мы выходили на Неву. Рыбаки вытаскивали из невода огромных рыбин, производителей. Не буду описывать не очень сложную процедуру, в результате которой через несколько дней из икринок вылупились мальки… Сегодня, насколько мне известно, нет ни семги в Неве, ни завода в Ропше.

* * *

Потом юность кончилась: я вышла замуж, в Москве родилась наша дочь, Марина, мы закончили учебу и уехали жить в Минск, родной город Бориса. Отдалился и Ленинград.

А в конце семидесятых возникло слово отъезд. Люди задвигались – эта волна подхватила и нас. Впрочем, у всех были свои резоны, свои про и контра. Я приняла идею эмиграции очень болезненно. От депрессии спасали стихи – свои и чужие. Этому времени принадлежит мой Прощальный цикл. Ленинград был далеко, почти забыт, но – оказалось – не забыт, а жил в душе всегда:

Над пилястрами точенымиПримостились птицы сизыеИ химерами незлобнымиСтынут, стонут под карнизами.А внизу, равнины площе,Залитая лунной синью,Спит заснеженная площадьВ лучшем городе России.…Я под лаской твоих очейОт тебя на любом расстоянии.Я в бессоннице белых ночейВ дни июньского солнцестояния.

* * *

В 1995 году я приехала в Ленинград, поменявший к тому времени свое имя, уже из другой жизни – из Парижа. Я приехала с сыном Кириллом на закрытие выставки Бориса, которая из Москвы, из Пушкинского музея, переместилась в Санкт-Петербург, в выставочный зал «Манеж». Это было наше первое посещение России после 15 лет эмиграции.

Остановились мы в «Астории»; наш давний друг пожелал отвезти нас прямо к ступенькам отеля, сопроводив словами: «Пусть видят, что у вас есть крыша». Так я узнала еще одно значение этого простого слова. И еще он добавил: «Гостиница-то мафиозная», – что совершенно повергло в панику Кирилла, знакомого с фильмами о Чикаго. (По-моему, всю ночь он ждал перестрелки и успокоился только на следующий день, в Эрмитаже.) Тем не менее, бросив чемоданы, уже в сумерках мы вышли в город. Перед нами простерлось великолепие Исаакиевской площади; и ноги сами повели меня мимо памятника Николаю I до набережной Мойки и по ней – до Невского проспекта.

В 10 часов вечера на Невском не было ни души, только светились окна редких ресторанов с фантастическими меню и с такими же фантастическими ценами. Входить туда мы не решались. В Ленинграде было немало адресов, по которым нас помнили и ждали. За этими дружескими застольями возвращалась прежняя жизнь. А проснувшаяся память узнавала город, с которым связана история моей семьи. Названия, вернувшиеся из прошлого, превращались в реальность. Я знала, что во времена оные у деда был дом на Фонтанке, в котором жила его большая семья – восемь человек детей, и ее набережная уже поэтому не была для меня чужой. Так же, как и Лиговка, на которой жила когда-то бабушкина сестра – тетя Люба. Времена более близкие вернулись именем улицы Марата – адресом маминого брата. А Михайловский замок – Инженерным училищем, в котором во время войны служил мой «второй» отец, Яков Басов. И времена совсем недавние – Академией художеств, alma mater моего мужа…

В 2004 году у Бориса состоялась выставка в Русском музее, в Мраморном дворце – еще один наш приезд. И еще один. Менялись люди, но камни – силуэты домов, перспективы проспектов, имена улиц – оставались родными. Одиноким паломником шла я на Петра Лаврова – красивую массивную дверь с медными ручками заменила серая бронированная, с кодом, войти в подъезд было невозможно. (В мой недавний приезд, в мае 2014 года, и этой двери не оказалось. Вход то ли под арку перенесли, то ли во двор – на черную лестницу?) Всякий раз приходила я к светлому дому номер 9 на канале Грибоедова. Посмотрю, погрущу, уйду… В один из приездов обнаружила мемориальную доску, почти слепую. С трудом нашла – Борис Корнилов. И каждый раз мысль: не в последний ли раз я здесь? Но жизнь распоряжалась по-своему…

Однажды в Париж приехал издатель из Санкт-Петербурга – и мой первый сборник стихов вышел в Ленинграде. Чуть позже – второй.