В поисках истинной России. Провинция в современном националистическом дискурсе

Провинция не признает никаких существенных различий, никакой индивидуальности. В этом смысле нереалистичное, на первый взгляд, обозначение N в действительности указывает на определенную социальную и историческую реальность: делая одной из определяющих черт провинциального города именно отсутствие определяющих черт, Гоголь тем самым приписывает физическим характеристикам русских провинциальных городов отрицательную моральную ценность [Lounsbery 2005: 272].

Города N, С или «***ов» в русской литературе XIX и начала XX века не имеют привязки ни к какому конкретному городу и в то же время обозначают все провинциальные города: предполагается, что все они выглядят и воспринимаются совершенно одинаково. До некоторой степени это так и есть. Эти города, построенные после административных реформ Екатерины II, уже лишенные оборонительных стен средневековых городов-крепостей, были смоделированы по образцу тогдашней столицы – Санкт-Петербурга. Таким образом, «губернские города были в известном смысле уменьшенными, а уездные – миниатюрными копиями столицы» [Клубкова, Клубков 2000:27]. Вторичность провинциальной жизни была буквально встроена в нее. В своем анализе почтовых открыток XIX века Элисон Роули отмечает «взаимозаменяемость видов» на открытках с изображениями провинциальных городов России, в особенности памятников и скверов. Конные статуи везде одинаковы; но создание по всей империи общественных садов, придававших «разнообразному российскому ландшафту централизованный европеизированный вид» [Rowley 2013: 59], способствовало стандартизированному городскому планированию и, как следствие, ощущению «одинаковости», типичному для всех провинциальных городов.

Это тиражирование уменьшенных копий Санкт-Петербурга, когда «типичный провинциальный городок» строился по образцу более крупного провинциального города, смоделированного, в свою очередь, по образцу Санкт-Петербурга, который «выглядел или стремился выглядеть как Европа» [Lounsbery 2005: 272], объясняет, почему подражательность считалась одной из отличительных черт провинциализма: в рамках одной системы ценностей можно сравнивать только схожие между собой объекты. Бесчисленные, зачастую комичные изображения попыток провинциалов подражать столице в литературе XIX века лишь подтверждают представление о провинциальной отсталости.

Ощущение единообразия еще усилилось в советский период, когда типичный городской пейзаж составляли унифицированные административные здания, дворцы культуры и многоэтажные жилые дома. Местная идентификация в Советском Союзе была еще сильнее подавлена новой системой административно-территориального деления, которая «резала по живому» [Павлюк 2006: 109], игнорируя исторические географические границы. Официальные СМИ изображали страну как «нечто огромное, разделенное на множество почти неотделимых ячеек со схожими проблемами, целями и задачами» [Павлюк 2006: 111].

Та же проблема остается и сегодня: несмотря на все немалые усилия провинциальной политической, деловой и культурной элиты по созданию своеобразной и уникальной региональной и городской идентичности, провинциальные регионы по-прежнему сливаются в некое однородное «нестоличное» пространство, лишенное особых примет. Более того, символический характер провинции – существенная часть проблем региональной саморепрезентации, которая, в свою очередь, вынуждена решать свои задачи в рамках символической географии русского национализма. При разработке бренда – то есть привлекательной, продаваемой идентичности – провинциальному городу или области приходится прежде всего преодолевать устойчивые негативные коннотации, присущие провинции в русской культуре: лишь после этого можно создать образ, обеспечивающий баланс между местным (конкретным) и национальным (символическим). Однако теперь, благодаря новой роли провинции в дискурсе национализма, эти негативные ассоциации уступают место представлению о провинциальной России как о хранилище лучших черт национального характера. Этот дискурс входит в более широкие дискурсы русской идентичности и национализма, где исчезает «местное» и доминирует логика культурного мифа. Провинция мифа лишена каких бы то ни было местных примет и чувства места. Чтобы успешно играть роль символической обители истинной русскости, провинция должна оставаться аморфным внестоличным и противостоящим столице пространством.