В поисках истинной России. Провинция в современном националистическом дискурсе

Фрагментарность текста Милашевича отсылает читателя к таким же фрагментарным текстам Василия Розанова 1910-х годов – к «Опавшим листьям» (1912-1913) и «Эмбрионам» (1918). В заметках Розанова, казалось бы, бессистемно сочетаются короткие зарисовки и еще более короткие сентенции о жизни, о смерти и о судьбе писателя. Как серия фотоснимков, вместе они отображают жизнь автора и его время. У Лизавина задача посложнее, чем у читателя Розанова: в сундучке с записями Милашевича порядка не больше, чем в ворохе опавших листьев. Задача Лизавина – упорядочить эти записи, чтобы они обрели смысл. Таким образом, его связь с этими текстами гораздо прочнее, чем у простого читателя или толкователя: фактически он становится соавтором Милашевича. По мере развития романа Лизавин все глубже погружается в судьбу Милашевича, а его собственное комфортное существование и карьера тем временем постепенно рассыпаются на части. По сути, он уходит от всего нормативного и коллективного в мир, где границы между текстом и жизнью размыты, а приоритеты смещаются до такой степени, что, по словам Андрея Немзера, «вопрос, на ком жениться, с неизбежностью превращается в проблему спасения души мира» [Немзер 1998: 388].

«Линии судьбы» открываются цитатой из рассказа Милашевича – первого из нескольких частично автобиографических текстов, которые служат Лизавину ориентирами в процессе распутывания и реконструкции жизненного пути Милашевича с его домашней идиллией, центром которой становится его жена. В некоторых рассказах присутствие женщины «ощущается не столько прямо, сколько во всяческом рукоделии, салфеточках, занавесках, наспинных подушечках, равно как в вареньях, масленичных блинах и прочих радостях провинциального быта, которые так любовно вставляет в свои описания Милашевич» [Харитонов 1992]. Эти детали – рукоделия, салфеточки и, с особенным постоянством, чай и малиновое варенье – составляют основу того, что Лизавин называет провинциальной философией Милашевича, которая

вообще чужда всяким системам и не нуждается в доказательствах. Ее правда – в способности обеспечить внутреннюю гармонию и наделить чувством счастья независимо от внешнего устройства жизни. Она не претендует на величие, ее сила – именно в общедоступности [Харитонов 1992].

Философия Милашевича – это гимн провинциальной жизни, где дом становится убежищем от внешнего мира и местом, где человек может устоять против хода истории. Чай с малиновым вареньем приобретают символическое значение, гораздо более важное, чем их традиционная роль маркеров домашнего очага и надлежащим образом устроенной семейной жизни[69].

Чаепитие служит также дополнительной интертекстуальной отсылкой к розановским «Эмбрионам», где чай с вареньем становится ответом на один из извечных вопросов русской культуры: «– Что делать? – спросил нетерпеливый петербургский юноша. – Как что делать: если это лето — чистить ягоды и варить варенье; если зима — пить с этим вареньем чай». «Фантики» Милашевича и короткие эссе Розанова – жанры, идеально соответствующие своему времени, такому же хаотичному и запутанному; более того, они придают извечным вопросам новую актуальность. «Вопрос Чернышевского, поставленный в заглавии его романа, – продолжает Розанов, – есть вопрос существенно лирический, несвоевременный; ему может быть дан только бытовой ответ: делать нужно то, что было делаемо вчера» [Розанов 1993:166]. Возможно, такое повышенное внимание к чаепитию – осознанный интертекстовый прием или отсылка к тому особому месту, которое этот обычай занимает в русской литературе – от Чернышевского до Толстого, Достоевского и Исаака Бабеля, – но, как бы то ни было, это обыденное домашнее времяпрепровождение приобретает символическое значение, вызывая ощущение стабильности и преемственности[70].