В поисках истинной России. Провинция в современном националистическом дискурсе

Главный герой «Комьюнити» Алексея Иванова обрушивается с резкой критикой на бренды, якобы наполняющие реальность легко считываемым смыслом, но в действительности оказывающиеся пустыми знаками: «У нас все бренды – подделки. А я-то рвался сюда за брендами». На замечание собеседника: «Машина у вас не подделка. И пальто не подделка», он отвечает: «Жизнь –

подделка. Надел пальто, сел в машину, а ехать некуда… Кто раздувает эту фальшивую реальность?.. Кто накачивает байду ложным значением?» [Иванов 2012] (курсив мой. – Л. П.).

Большинство читателей могли бы сказать Глебу, что бренд не заменяет собой реальность и не претендует на это. Его задача – всего лишь поднять продажи того или иного продукта за счет привлекательной упаковки. В постсоветское время провинция стала культурным продуктом, упакованным таким образом, чтобы его удобнее было использовать в дискурсе национальной идентичности. В зависимости от производителя он представляется либо привлекательным, либо отвратительным. Те, кого этот бренд не устраивает, могут отказаться от обоих вариантов. Однако им тоже не уйти от бинарной оппозиции «столица – провинция», в рамках которой неизменно интерпретируются оба эти понятия. Подобно Глебу, чья очарованность гламурной фальшью Москвы вылилась в итоге в досаду на нее же, те, кто проецирует на провинцию свои предубеждения, оказываются между двумя противоположными концепциями: оптимистичным представлением о провинции как о хранилище народного духа, с одной стороны, и удручающим образом провинциальной России, погрязшей в грязи и деградации, – с другой.

Изучая развитие этой бинарной системы в начале XXI века, я стремилась денатурализовать оба подхода, показав их идеологические корни. Все культурные мифы уходят корнями в идеологию, однако те, что поставлены на службу националистическим нарративам, в особенности. Насколько уникален русский национализм в своей опоре на фантазию о подлинной народной сущности, сконцентрированной в отдалении от благополучных и неаутентичных центров власти? Ни в малейшей степени. Стремление к истинной народности – явление глобальное, распространенное от Африки и Ближнего Востока до Латинской Америки и Восточной Европы, Ирландии и США. «Сама причина существования нации, – пишет Колин Грэм об Ирландии, – логика ее существования – это ее притязания на неоспоримую аутентичность как чистого выражения “подлинного”, очевидного, естественного» [Graham 1999: 8]. Американские исследователи региональной и этнической литературы – явлений, которые в наше время часто пересекаются, – приняли понятия органицизма и аутентичности в качестве основных критических концепций и объектов исследования. Джефф Карем описывает американский регионализм начала XX века как поиск «нового национального голоса у региональных писателей и превознесение их за связь с жизнью вдали от метрополии». Лотар Хоннингхаузен видит в регионализме «дух всеобъемлющего органицизма и националистического мировоззрения, ищущего путь возвращения к простой, здоровой и аутентичной Америке» [Karem 2004: 2; Honninghausen 1996:14]. За прошедшее столетие из регионализма развился современный интерес к этнической литературе и в целом к литературе, дающей слово маргинализированным группам и регионам. Восприятие национальной и культурной аутентичности как принадлежащей группам и местностям, расположенным вдали от физических и метафорических центров власти, и сейчас сохраняет свое влияние в национальных дискурсах. Тем не менее аутентичность, как и опирающиеся на нее представления о национальных истоках, остается неуловимой и не поддается определению; наиболее точная ее характеристика – «ряд претензий и стремление к признанию их обоснованными» [Graham 1999:25].

Редакторы сборника «True West. Authenticity and the American West» исследуют мифологию американского «Старого Запада» и в результате обнаруживают, что

будь то былой образ жизни, далекие пейзажи, незапятнанная природа, которой, однако, постоянно угрожает порча, обещание духовной самореализации или материального богатства, горизонты аутентичности – ограничивающие и тем самым порождающие желание – всегда удалены в пространстве или во времени [Handley, Lewis 2004: 6].

«“Настоящий” американский Юг, – поясняет Скотт Ромни, – это территория, ассоциирующаяся, во всяком случае в моем представлении, с белой квазинацией и уже оставшаяся в невозвратном прошлом – где я в каком-то смысле и желаю ей оставаться» [Romine 2008:1]. Американские индейцы, настоящий коренной народ, тоже оказались включенными в представление образованной элиты об аутентичности. Друцилла Мимс Уолл замечает, что