В спецслужбах трех государств

На Украине политическая обстановка была такой: конституционным правом на создание самостоятельных политических партий воспользовались десятки оппозиционных общественных объединений. Таким партиям уже нельзя было давать установки, они не прислушивались к голосу ЦК КПУ Когда увидели националистическую суть их деятельности, то официальная линия руководства ЦК стала направляться на снижение их активности, уменьшение возможностей влияния на население, компрометацию лидеров новых политических партий. Пока разбирались с явлением многопартийности, поняли, что оппозиционеры тоже хотят порулить в республике — ситуация становилась все больше, как и в целом в стране, напряженной и неуправляемой. Политбюро ЦК КПУ для открытой дискуссии с оппозиционными кругами, Рухом снарядило на республиканское телевидение ведущего апологета партии Кравчука, который не сумел или не захотел отстоять коммунистические идеалы и принародно проиграл. Более идейно подкованных партийных идеологов в ЦК не нашлось, свидетельством чего послужило последовавшее выдвижение Кравчука вторым секретарем ЦК КПУ, ведающим всеми идеологическими и пропагандистскими задачами в партии.

Многие из партийных функционеров на местах не были готовы к крутым идеологическим и экономическим поворотам, боялись прямых встреч и дискуссий в народных массах, плелись в хвосте событий; другие же спешно перестраивались, перекрашивались, становились перебежчиками в другой лагерь. Такие группы партийных перерожденцев, политических карьеристов и способствовали разрушению СССР.

Наверное, в любом демократическом государстве многопартийность — позитивное начало и идет на пользу, если появляется здоровая оппозиция действующей власти. Возникшие новые партии с молодым задором начали бороться за обладание политической властью и становились в жесткую оппозицию к Советам и КПСС. Но и сам партийный аппарат ЦК и союзных республик стал больше походить на бюрократическую организацию с бесконечными кадровыми перетрясками, коррупцией, взяточничеством, идейным перерождением немалого числа руководящих работников. Он даже не смог противостоять клеветническим кампаниям, отстоять свое достоинство, так как привык, чтобы за него годами боролись КГБ и другие силовые органы.

Реформируя законодательную власть, руководство наивно надеялось, что хотя Коммунистическая партия перестала быть монопольной властной структурой, но будет способна и дальше удерживать за собой правящие рычаги власти. В результате ослабления позиций КПСС в стране сложилось неустойчивое соотношение между так называемыми реформаторскими и консервативными силами, что усугубляло политический и правительственный кризис.

«Цель перестройки — теоретически и практически полностью восстановить ленинскую концепцию социализма», — провозглашал Горбачев. Но в действительности политика перестройки приводила к другим результатам, далеким от восстановления социалистических устоев, когда стали меняться формы собственности, вводиться не регулируемые государством рыночные начала. Щербицкий по этому поводу грустно заметил: «У нас в стране если маятник качнется в одну сторону, то, словно строительная баба, крушит все подряд». Ельцин, как бы продолжая строительную терминологию, отмечал, что не ясно, как Горбачев видит перестройку нашего дома, из какого материала предполагает перестраивать его и по каким чертежам. По-своему был прав Пуго, который образно сравнивал перестройку с тайгой: сверху шумит, а внизу тихо, только шишки падают.

Принимались многочисленные, в большинстве своем правильные решения, но далекие от конкретики, и потому их исполнение проваливалось на местах. А в это самое время Горбачев мастерски делал обтекаемые заявления. По его словам, быть в этот период коммунистом — значит, прежде всего, быть последовательным демократом и ставить на самое первое место общечеловеческие ценности. Мне вспоминается, как на одной из деловых встреч работник чехословацкой контрразведки Карел Врба спросил меня: «Почему вы, советские коммунисты, не боретесь с этим социализмом с человеческим лицом?» Я ничего не мог ответить, потому что, кроме положений кодекса строителя коммунизма и известных библейских заповедей, ничего не знал об общечеловеческих ценностях социализма. Горбачев продолжал: «Что я выше всего ценю в марксистской теории, так это идею постоянного движения и развития, а также строгое следование правде…» Правда — вещь необычайно серьезная и строгая. Если следовать правде и морали, то как можно расценить следующее признание: «Целью всей моей жизни было уничтожение коммунизма. Именно для этой цели я использовал мое положение в партии и стране». Это откровение Горбачева на семинаре в Американском университете в Турции в 1999 году. Если вышесказанное верно (опровержения этому я не нашел), значит политику Горбачева можно квалифицировать как действия выраставших на демократических хлебах агентов влияния противника.