Вандалы — оклеветанный народ

Во всем необозримом оком человеческим овале Средиземноморья великие военные деяния, творимые мечом германских, романских и сарматских народов, неотступно сопровождались разноголосицей хронистов, неустанным обменом мыслями и сведениями между греческими и римскими клириками новой религии, многие из которых, вопреки своему христианскому вероисповеданию, мировоззрению и мироощущению, продолжали своим бойким пером традиции прежней, великой языческой литературы. Художественная убедительность и сила этих «цветов запоздалых», возросших на ниве античной изящной словесности, были, в общем-то, не слишком велики, по сравнению с их знаменитыми предшественниками. Мало того! Большинством выдающихся произведений этого поколения «мужей пера» мы, судя по всему, обязаны тому обстоятельству, что их создатели много лет просидели в темнице (или, по-латыни — «карцере») и потому были просто вынуждены сложившимися для них столь неудачно жизненными обстоятельствами к умственной сосредоточенности и, как это ни странно, к творчеству, которому способствует отсутствие иных занятий. На такое вынужденное творчество, скажем, великий италийский римлянин Боэций был обречен Теодорихом Остготским (уже переставшим оправдывать на тот момент свое прозвание Великий), а высокоодаренный африканский римлянин Блоссий Эмилий Драконтий — вандальским царем Гунтамундом.

Историка, однако же, интересует не то, насколько обогатился в VVI вв. Христианской эры вечный запас великой литературы. Его интересует фактическое содержание этих литературных сочинений — поэм, писем, полемических сочинений, хроник и иеремиад. Именно по этой причине многие из живших в указанное время сумерек античной культуры «младших богов» были вызваны из прошлого, извлечены из забытья и возведены в ранг авторов, имеющих поистине непреходящее значение, чего с ними, с учетом глубины высказываемых ими мыслей и форм, в которые эти мысли ими облекались, конечно, не произошло бы, живи они двумя-тремя столетиями ранее, в пору расцвета «золотой» или «серебряной» латыни. Таким «запоздалым цветком» был, например, римский военачальник Аммиан Марцеллин — высокообразованный сирийский грек, не только давший в своих «Деяниях» чрезвычайно живое описание важнейших битв своего времени, но и не упустивший из внимания, скажем, появление в римской Африке верблюда (впоследствии сыгравшее поистине роковую роль в судьбе вандальского царства). Или испанский епископ Исидор Гиспальский (Севильский), в объемистом труде которого содержится немало сведений о вандалах и арианстве. Или ревностный защитник православия диакон Фульгенций Ферранд, чьи сочинения, невзирая на содержащиеся в них ошибки, все равно полезны для нас, нынешних. И, наконец, Виктор Витенский, хронист вандальского столетия, сохраняющий значение для всех последующих поколений, включая наше, несмотря на свою явную религиозно-политическую ангажированность и склонность скорее к плакатной, чем к реалистической живописи, во многих случаях все-таки отражая действительность, приводя, вперемешку с вымыслами, подлинные факты.

Все они, вместе с доброй дюжиной других авторов, несмотря на свою манеру изображать происходящее в достаточно кривом зеркале, под влиянием ненависти, ярости и свойственной им тенденциозности, достойны быть причислены к великим историкам своего времени, наряду с блаженным Августином, епископом (Г)иппонским, оставившим нам свою бесценную переписку с комитом Африки — «последним римлянином» Бонифацием, с ритором Прокопием, ставшим, в штабе стратега Велизария (или же Велисария), военным летописцем войны с вандалами и последним певцом вандальской эпохи, и, наконец, с Кассиодором, вознесшимся, в своей величественной уникальности, над духом времени и современниками, магистром оффиций, канцлером, Теодориха Остготского и мудрым комментатором, проведшим закат своей бурной жизни в монастырском уединении.

Значительной частью этих литературных произведений мы обязаны тому обстоятельству, что выступавшие на средиземноморских сценических подмостках V–VI вв. актеры германского происхождения чаще всего исповедовали иную веру, чем наблюдавшие за их игрой из «зрительного зала» римские и греческие комментаторы и истолкователи всего, происходящего на «сцене». Ведь полемика во все времена была мощнейшим двигателем литературы. И, хотя германские «мужи меча», не слишком-то заботились о том, что презираемые ими, в общем, иноземные «мужи пера» о них напишут, арианское духовенство считало необходимым отвечать на развязанную православными авторами яростную полемику. Ибо целью всех этих враждебных выпадов были не только (и не столько) вандалы, как таковые, но и исповедуемая ими арианская вера. Именно арианство, прежде всего, нуждалось в защите от нападок изощренных диалектиков из кафолического лагеря.