Вас любит Президент

Она моментально завоевывала симпатии любой компании. В отличие. Я чувствовала себя привилегированной, когда мне доводилось объяснять ей всякое разное, про музыку и живопись и литературу и науку и прочее. Она всегда слушала. В смысле, она принимала мое превосходство в таких вопросах как должное, и всегда слушала внимательно, хотя и не понимала половину сказанного. Про радиоволны и звукозапись я так и не смогла ей объяснить. Она кивала мудро и даже изображала энтузиазм, но глаза ее илэйново-голубые всегда покрывались специальной такой поволокой, когда я о болтала о подобных предметах. Женщинам любая наука до лампочки. А я просто выродок, наверное.

Помню, мы дурачили наших друзей и бедных наших родителей тоже – невинно дурачили. Наши голоса похожи … были похожи … почти неотличимы, если по телефону. Не очень благородное занятие, но увлекательное. Два раза ей удалось меня шокировать – в моем присутствии она притворялась, что она – это я, телефонируя одному профессору социологии, с которым я была знакома – выдала ему целую кучу наукообразных глупостей. Преувеличенно все это у нее получилось, и в плохом вкусе, но шутка удалась. Бедный дурак, он ничего не заподозрил, а я чуть от хохота не загнулась оба раза.

Из окна у меня вид на Сентрал Парк, весной захватывающий – особенно после последнего снегопада. Нынче суббота, но там уже люди, тем не менее, прогуливают своих глупых собак, бегают трусцой, волокут тупые газеты, и так далее. Люди не перестают меня удивлять. Семь утра, суббота. Им что, заняться больше нечем субботним утром? В смысле – субботнее утро, оно ведь предназначено для лени и томности на всю катушку. Следует обмениваться медленными ласками, в полудреме, с тем, с кем ты в данный момент находишься в постели. А?

В день, когда я выехала наконец из дома моих родителей, я сразу купила себе вот эти вот черные шелковые простыни. Папа бы очень рассердился, а мама бы умерла от зависти, если бы они видели, как выглядит моя квартира. Именно поэтому им сюда ходу нет. Прислугу я не держу – а что же, квартира у меня однокомнатная, более или менее, ну, бывший стенной шкаф очень большой, поэтому он мне служит спальней. В общем, квартира моя – из тех квартир, которые часто видишь в сладких голливудских фильмах для среднего класса, только вот в фильмах в таких квартирах живут официантки и стюардессы, и моложавые клерки в галстуках, любой или любому из которых месяцев шесть нужно было бы работать, чтобы оплатить хотя бы месяц жилищно-коммунальных услуг. Отец купил мне эту квартиру после того, как я три месяца тосковала и капризничала и странно себя вела в его присутствии.

Когда от людей требуется посвятить мне часть их драгоценного времени, им, людям, всегда кажется, что тоже самое время могло бы быть потрачено с большей пользой. Не желают они ублажать добрую старую Гвен. А если, к примеру, речь о деньгах, то они воображают, что есть на свете более выгодные способы капиталовложения, чем за Гвен платить. Обычно я просто усиливаю давление на них до тех пор, пока они не сдаются.

Я не виновата – сами напрашиваются.

Многие делают для меня всякое, и в один прекрасный момент это начинает льстить их самолюбию. В каком-то смысле я просто даю им возможность ощутить себя духовно возвышенными.

Как-то я целую неделю уламывала своего любовника свозить меня на Аляску. Он вместо этого хотел ехать в Аспен, чтобы там вращаться в кругу нуворишей. Аляска оказалась гораздо интереснее, и там никого не заставляли рисковать целостью шеи на дурацких лыжных спусках. Ненавижу лыжи, а в Аспене человек просто обязан на них ездить с гор, потому что это все, чем все эти мегастроители и компьютерные гении там занимаются.

Или же – отец мой, который терпеть не может спорт, взял меня с собой на боксерский матч. Всего два дня непрерывного нытья заняло у меня, чтобы его уломать. Понятно, что одна я пойти не могла. Одинокая женщина возле ринга, представляете себе.