Василий Шукшин. Земной праведник

Степан понимает правоту Матвея, но оглядывается на свое войско – «велика это штука – людей поднять на тяжелое дело долгой войны». Он как между двух огней – между растревожившим ему душу Матвеем и верным Ларькой, возненавидевшим Матвея ревнивой ненавистью. А тут еще – предательство лучшего друга Фрола Минаева, покинувшего войско – не из трусости, а из возмущения безмерной жестокостью Разина – а потом вернувшегося по наущению богатых, домовитых казаков, осевших в Черкасске: за поход Стеньки они могли жестоко поплатиться. Фрол пытается доказать бывшему другу бессмысленность похода: «С какой радости мужик на войну побежит? Ты по этим гонисся, какие с тобой? Этим терять нечего, они уже все потеряли. А те… Нет, Степан, не пойдут. Ты им журавля в небе, а им синица в руке дороже. За журавля-то может, голову сложить надо, а синица – в руке, хошь и маленькая. Все же он ее держит… Отцу родному так не верют, как тебе надо верить, чтобы выпустить ту синицу. Откуда они возьмут эту веру? Ведь это же надо, чтобы они семьи свои побросали, детишек, жен, матерей… И за тобой бы пошли. Нет, не пойдут».

На это Степан гневно отвечает: «Ты ишо на руках у матери сидел, а уж вольным не был. И такие же у тебя мысли, хоть они и кажутся верными. Они – верные, но они подневольные. А других ты не знаешь…».

Этот длинный горячий разговор Степана с Фролом, идущий как бы на одном дыхании, кажется таким современным, таким по-сегодняшнему острым, что просто дух захватывает. А благоразумный Фрол продолжает: «Не мудрено голову сломить, Степан, мудрено приставить… Перед людьми грех – заведешь и погубишь… ты умеешь заманить. У тебя… чары как у ведьмы – ийтить за тобой легко, даже вроде радостно. Знамо, это все оттого, что самому тебе не дорога жизнь. Я понимаю, это такая сладкая отрава, хуже вина. Я же тоже не бегал ни от татар, ни от турка, ни от шаховых людей… Но там я как-то… свою корысть что ли знал… Да нет, тоже не то говорю – я не жадный. Но ведь там-то не боялся я, ты же знаешь…». И на это Степан отвечает: «Может и не страшисся. Только тебе за рухлядь какую-нибудь не жалко жизнь отдать, а за волю – это псу под хвост. Вот я и говорю – подневольный ты… Веришь, нет: мне за людей совестно, что они измывательство над собой терпят. То жалко их, а то – прямо избил бы всех в кровь, дураков».

Да, умел клеймить словом Шукшин. И Разин вырастал у него в трибуна, в глашатая великой правды. Но историю не перепишешь. Восстание под предводительством Степана Разина потерпело поражение, и надо было осмыслить причины этой катастрофы. Эпизод за эпизодом подводил Шукшин читателя к пониманию трагической вины героя: «он не поверил мужикам, не понял, что это сила, которую ему следовало и возглавить, и повести». Именно так, просто и четко определил писатель суть своих исторических изысканий. В романе эта мысль выражена ярко и убедительно.

Кульминацией этой темы, да и всего романа стал эпизод поражения восставших под Симбирском, когда захлебнулся кровью штурм города-крепости, и Разин в предвидении окружения дал команду своим отходить потихоньку к Волге садиться в стружки. А верные Разину мужики продолжали штурмовать крепость, в чаду битвы не видя ничего кругом и не понимая, что они брошены казаками в это пекло и покинуты. «Мужики!!! – заполошно заорал Матвей и бросился было к стене, к мужикам, но Ларька догнал его, сшиб с ног, хотел зарубить. Степан остановил. Матвею сунули кляп в рот и понесли к берегу». «Штурм продолжался. Он длился всю ночь. Город устоял. Когда рассвело, осажденные увидели, что перед ними – только мужики с оглоблями, да с теплыми пушками, из которых нечем было стрелять».

Отравил-таки Фрол Минаев душу Степана медленным ядом – не поверил он в мужицкую силу и волю к действию. Каков поворот сюжета: позорно бежал атаман с поля битвы, чтобы спасти своих донцов: для него каждый казак стоит сотни мужиков, казацкое презрение к мужикам было внушено ему с малых лет, и хотя совесть говорила другое, он подчинился предрассудкам казачьего круга.