Василий Шукшин. Земной праведник

«Фильм начинается с медленной панорамы по зеленому полю, на котором еще свежи шрамы войны. Тихое-тихое утро весны. Движется камера, и мы видим – вплывает в объектив тяжелое неуклюжее орудие убийства – пушка. Но – ти-хо. И ствол пушки скручен, зарылся в земле.

Щебечут птахи. Где-то вверху тонко начала рассказывать о чем-то скрипка. Что-то ликующее и неясное еще. И вдруг в эту тишину взрывом ворвалось: „Давно мы дома не были!..“, „Выходила на берег Катюша!..“. „Эшелоны! Война кончилась“».

Замечательно, что Шукшин слышит звуковую партитуру этих эпизодов: «Далее – удачно, по-моему, в режиссерском сценарии разработано движение эшелонов на восток. По замыслу – это целая симфония. Грохочут эшелоны и гремят, сменяя одна другую, песни. Эшелоны расходятся со станции веером, но все – на восток… Эшелоны пересекают зарю и уходят в ночь».

Он увлеченно участвует в доработке режиссерского сценария – по его убеждению режиссер должен выходить на съемочную площадку, точно зная, что и как он будет снимать. Он даже порицает Хуциева за то, что тот уже на площадке начинает думать. Все надо предусмотреть заранее, найти верное решение каждого эпизода.

«Уже в режиссерском сценарии додуманы целые сцены, – пишет он. – Сцена с курицей. Федор – большой потерял продуктовые карточки. Все. И детскую тоже… Однажды вечером, когда Федор – большой пришел с работы, на столе его ждала и вкусно дымилась жирная курица. Голод был так велик, что сели есть немедленно и только спустя некоторое время разговорились.

– А где взял-то?

– У Хрипатого одолжил.

– Как одолжил?

– Ну, одолжил…

Пауза. Большой понял. Впервые в их честном доме прозвучало горькое „украл“.

Малый пробует стоять на своем.

– Но ты же голодный, тебе мясо нужно.

– Я рабочий человек, ты это понимаешь?

Молчание.

– Гадость эту выкинь, чтобы ее духу здесь не было.

Было два варианта конца сцены.

1) Курица не выкидывалась. Малый говорил:

– А можа, съедим ее? Все равно уже…

Большой, подумав, соглашался.

2) Курица, несмотря на предложение малого, выкидывалась бесповоротно, и ее на глазах малого схватил сеттер (пес „медвежьей породы“, общий друг Хрипатого и Федора – малого).

Было много споров. Остановились на последнем. Честнее. Педагогичнее в хорошем смысле. Вообще умнее.

Дело, конечно, не в том, чтобы удивить неожиданным ходом, а в том, чтобы удивить и остаться сдержанным и не начать заигрывать, обнажая худосочную грудь или тонкие ноги. Смелость тогда, наверное, и зовется смелостью, когда обнажается красивое».

Так, прибегая к, может, и не очень удачным иносказаниям, Шукшин говорит о том, что его волнует – об откровенности в искусстве, о том, насколько она уместна и допустима.

А вот еще одна сцена, доработанная уже на съемочной площадке.