Ватсьяянана, или Юность автора Кама-сутры

С того дня жизнь перестала казаться Ватсьяяне томительной и унылой. Случается, что весёлый лучик солнца, прорвавшись сквозь мутное стекло, наполняет серую, сумрачную комнату блеском ярких красок. Таким лучиком и стала для сына Самудрадатты Чандрика. Минуты сладостного упоения во время их ночных свиданий сменялись весёлыми играми, купания – безыскусной болтовнёй на софе, и невозможно было понять, что нравилось ему больше. Как всякий юный влюблённый, Ватсьяяна упивался восхитительной наготой своей подруги, прелесть её тела возбуждала в нём ощущение непреходящего восторга. Его влекли мягкие, струившиеся по бёдрам волосы Чандрики, он боготворил её алые, как плоды бимбы, губы и чувственный, не знающий устали язык, мог без конца любоваться её тяжёлыми, словно спелые плоды, грудями, округлыми, как колесо, ягодицами и широкими бёдрами. А её маленькие ступни с розовыми пальчиками, украшенные блестящими, под стать драгоценным камням, ногтями, вызывали в нём чувство искреннего умиления. Постепенно Ватсьяяне открылось множество новых мелких черточек, доступных только искушённому взору любовника. Он отыскал родимое пятнышко на её левой ягодице, приметил озорной завиток волос на лобке, обнаружил родинку на лопатке, нащупал едва заметный шрам под одной из грудей, и каждый раз так радовался своему открытию, будто обрёл крупицу золота.

Забавы, которым они непринуждённо предавались при каждой встрече, пленяли его своей прелестью и бесконечным разнообразием. Чандрика была неистощима на выдумки и умела превратить в любовную игру самое заурядное дело. Однажды она принесла кувшинчик пенящегося масла, несколько свежих куриных яиц и другие принадлежности для мытья. Натирая друг друга губками, соприкасаясь телами, постоянно обмениваясь поцелуями и шлепками, они пришли под конец в такой раж, что отдались любви, даже не смыв с себя мыльной пены. Мокрые и скользкие, они жадно ласкали друг друга до глубокой ночи, а потом, обнявшись, заснули на софе и проспали почти до самого рассвета. В следующий раз Чандрика объявила, что отец своей суровостью скоро доведёт Ватсьяяну до голодных обмороков, и принесла на свидание полную корзинку сластей. Раздевшись донага, они принялись, как очумелые, мазаться кремами, сладкой простоквашей и вареньем, украшать себя орехами, цукатами, цветами и ломтиками фруктов. После этого пришлось долго вылизывать друг друга, и это занятие разожгло в обоих желание столь непомерное, что его не могли унять никакие ухищрения любовной науки. Ещё больше удовольствия доставило им другое развлечение. Чандрика стащила у мачехи деревянную коробочку с двумя пригоршнями порошка сандалового дерева и вторую, сшитую из листьев лотоса, где хранились кулёчки с разноцветными лаками, чёрная сурьма, киноварь и жёлтая горочана. Раздев возлюбленного, она покрыла всё его тело разноцветными узорами, покрасила ему губы, кончики пальцев, ладони и подошвы ног, подвела глаза и даже украсила лоб мушкой-тилаком. В заключении, для полноты маскарада, Ватсьяяне пришлось надеть ножные и ручные браслеты, завернуться в сари и сплясать под звон маленьких бронзовых каратал. Его нелепые танцевальные фигуры и импровизированные мудры так рассмешили Чандрику, что она едва не свалилась в воду. Продолжая игру, дочка Харидатты сама натянула васану Ватсьяяны, перепоясалась его мекхалой, взяла чашу для подаяний, и гнусаво вытягивая: «Почтенный, дай милостыню», «Подай несчастному для изучения веды», обошла вокруг бассейна. Тут уж Ватсьяяна едва не надорвал себе живот от смеха. Он остался очень доволен этим импровизированным спектаклем, особенно заключительной его частью, когда Чандрика, кружась в танце и весело напевая, принялась раздеваться перед ним, постепенно освобождаясь от всех покровов.

Так незаметно пролетели две недели. Но в ту ночь, когда Ватсьяяна осторожно пробирался на двенадцатое или тринадцатое свидание, возлюбленная против ожидания, встретила его не в купальне, а в цветочной беседке.

– Тише, – прошептала она, – моя мачеха что-то проведала и велела старой карге Дагдхике дежурить в саду. О наших ночных купаниях придётся теперь забыть.

Тягостный вздох, вырвавшийся из груди Ватсьяяны, был ответом на эту грустную новость.

– Ах, милый, – отозвалась девушка, – мне самой ужасно досадно, но не лезть же нам с тобой на рожон. Мы и так забыли о всякой осторожности. Если честно, то тревога за тебя в последнее время отравляла мне всякое удовольствие. Воистину, твой лингам создан богами на радость женщинам. Было бы непоправимой утратой отдать его на поругание палачу (а ведь так бы оно и случилось, застань кто-нибудь тебя в моих объятьях).

Ватсьяяна испустил новый горестный вздох. Его искренняя печаль смягчила сердце девушки. Заключив Ватсьяяну в объятия, она стала гладить его по голове и утешать поцелуями.