Вавилон и вавилонское столпотворение. Зритель в американском немом кино

Как могли миллионы женщин получать удовольствие от такой специфической мужской перверсии? Барт может приписывать культ Валентино ауре его лица («облик» против «очертания»), но для Валентино и его поклонниц это тем не менее был главным образом культ его тела. Это тело, как мы увидели в рекламном дискурсе и в фильмах, не могло избежать фетишизации, а в своей целостности оно приобретало функцию субститута фаллоса. Товар, маркированный как идол мужественности, должен был доказать свою успешность как символ отсутствующего пениса, вместе с тем презентируя уникальный пример подрывной иронии. Удивительная карьера Валентино как воплощения мужского проявляет базовое расслоение пениса и его символической репрезентации, открывая таким образом позицию субъекта-мужчины в символическом порядке как основанную на неправильном понимании анатомии. Если очарованность женщин Валентино на каком бы то ни было уровне сознания выражала принятие этого расслоения, их массовая и коллективная идентификация с этим особым фетишем также утверждала притязание на то, чтобы разделить с ним репутацию и репрезентацию фаллической власти.

Что еще важнее, даже если это в некоторых аспектах подтверждается механизмами фаллической системы репрезентации, культ Валентино подтверждал свою эффективность, апроприируя их в феминную субструктуру, коллективную базу специфически гендерного опыта. Благодаря временным трениям между консюмеризмом и патриархальной идеологией синдром Валентино выявил противоречия, которые только отчасти ассимилировались доминантными дискурсивными практиками. Это обусловило альтернативную организацию эротических отношений, как и отношений кинематографической репрезентации и рецепции. Во взаимодействии с женскими аудиториями фетишизация тела Валентино приняла театрализованные формы, которые подрывали механизмы разделения, присущие кинематографическому вуайеризму и фетишизму. Его поклонницы сносили барьеры, которые пыталось упрочить классическое кино, причем буквально, а не так, как сама институция изначально предполагала, учреждая систему звезд. Поскольку женщины нашли свой фетиш, им мало было только смотреть на него, они стремились до него дотронуться. Больше того, они ожидали, что Валентино откликнется на их стремление. Ему присылали интимные предметы одежды и требовали от него поцелуев (что он и делал).

Культ тела Валентино распространился на его труп и привел к известным некрофильным эксцессам. В завещании Валентино указал, что его тело должно быть доступно поклонникам. Это породило фетишистскую гонку за пуговицами от его костюма или хотя бы за свечами и цветами с похоронной церемонии. Но коллективные мизансцены обмороков, истерических рыданий и целый ряд самоубийств нельзя свести к зрелищу, организованному манипуляциями массмедиа. Это скорее своего рода восстание, отчаянный протест против односторонности, с которой патриархальное кино поддерживало подчиненную роль женщин гендерной иерархии. В таком прочтении даже коммерчески искаженная манифестация женского желания артикулирует утопическое притязание на то, чтобы беспочвенные обещания экранного счастья реализовались в обоюдной эротической практике.