Величья нашего заря. Том 2. Пусть консулы будут бдительны

Это всё, что услышал Лютенс, перед тем как полноценно отключиться. Даже не успел подумать, не отравил ли его «вербовщик».

Глава восьмая

Пришёл в себя Лютенс, как ему показалось, очень быстро. Вроде как короткий обморок с ним приключился, когда хотя и теряешь сознание, но представление о течении времени сохраняешь. Однако сразу же понял, что это не так. Он лежал раздетый на застеленном свежим бельём диване, под тонким одеялом, а небо в высоком окне напротив ощутимо розовело, обозначая, что ночь (хорошо, если первая) почти прошла.

Разведчик прислушался к себе, как водится, подвигал ногами и руками. Всё было в полном порядке, тело слушалось, самочувствие великолепное, даже никаких следов похмелья. А должны бы быть, тут он сомнений не испытывал. Хорошо помнил, чего и сколько (вчера?) выпил. Помнил даже то, что в какой-то момент его встревожило – спиртное пролетало стопка за стопкой, а изменения степени опьянения он не ощущал, только голова наливалась тяжестью и окружающий мир всё больше и больше становился каким-то картонным, как плохие декорации в прогорающем театрике.

Но сейчас ничего этого не было: яркость восприятия напоминала ту, что бывает, если снять, наконец, маску противогаза с запотевшими стёклами. И дышалось так же легко, совсем как в ранней молодости. Даже от нормальной утренней пробежки с выкладкой, на десять километров, как в военном училище, он бы не стал отказываться. Хорошая разминка всегда полезна.

– Стоп, – сказал он сам себе, – это значит, что я сейчас под каким-то наркотиком, вроде фенамина. В моём возрасте и с моим образом жизни не может быть такой бодрости и силы. Естественных, конечно. Значит, меня вчера вырубили водкой с какой-то дрянью, выпотрошили до донышка под парагексапентилом, к примеру, после чего организовали гемодиализ, промывание кишечника, и всё заполировали питательной смесью со стимулятором пролонгированного действия. Только перестарались. Я себя чувствую слишком хорошо. А я же не дурак…

Лютенс встал, осторожно ступая босиком по паркетному полу (домашних туфель и пижамы возле постели не оказалось), подошёл к окну. Нормальному, без решёток, и даже датчиков систем безопасности на стёклах и рамах незаметно.

Внизу он увидел обычный асфальтированный двор с несколькими клумбами, вымощенными мозаичной плиткой дорожками между ними и заплетённой чём-то зелёно-вьющимся беседкой, без всяких изысков, с солдатской прямотой оснащённой большой урной для окурков посередине шестиугольника деревянных скамеек. Явно не элемент атриума венецианской виллы.

Почему-то Лерой подумал именно о венецианской, а не о другой, географически и исторически более близкой к центру Москвы.

Если он всё ещё в Москве, а не где-нибудь «далеко от неё»…[122]

Да нет, похоже, двор это тот же самый, что и вчера, Лютенс тогда только мельком взглянул, но как раз беседку запомнил.

Во дворе было, как и вчера, совершенно пусто, за многочисленными окнами не просматривалось признаков жизнедеятельности. За дверью комнаты тоже тишина, прямо даже какая-то вызывающая…

Правду, значит, сказал Ляхов – здесь вечно не наступающий завтрашний день?

Страшно всё-таки внезапно осознать, что очутился в совершенно другом, по-новому устроенном мире, не в физическом даже, в эмоционально-экзистенциальном смысле. Особенно ему, прагматичному американцу немецкого происхождения, привыкшему с детства, что он гражданин страны, для которой никакие законы не писаны, ни божеские, ни человеческие. А теперь, выходит, что не только русские против него, снова необъяснимым образом оказавшиеся «впереди планеты всей», но и само мироздание? Тут впору немедленно впасть в окончательную депрессию и осознать себя не всемогущим американцем, а жалким галутным[123] евреем, только и находящим утешение в своей, не признаваемой больше никем «богоизбранности».

Лютенс повернулся, ища глазами платяной шкаф или вешалку, где могла бы находиться его прежняя или какая угодно «вообще одежда».

В этот момент бесшумно открылась дверь и вошёл Ляхов, как и вчера подтянутый, бравый, уже в другом, светло-сером костюме, но точно так же сидящем на нём, словно парадная, сшитая на заказ военная форма.

– Утро доброе, Лерой, – радушно произнёс он, протягивая руку. Лютенс поёжился, неуверенно протягивая свою. Очень неприятно находиться почти голым в неподходящей обстановке, рядом с человеком, безукоризненно одетым. Совсем не то же самое, как разговаривать даже и с одетыми людьми на пляже, например.

Ляхов сразу понял причину его скованности и напряжённости.

– Извините, что я так, внезапно, без стука и доклада. Но вы же сейчас вроде бы пациент для меня как для врача или – военнопленный для офицера. Временно выведен за пределы этикета и политеса. Ваша одежда вон там, – он указал на малозаметную, в цвет обоев дверцу в правом углу комнаты.

– Надевайте, если хотите, а то я распоряжусь, принесут что-нибудь другое…

– В поперечную полоску? – попытался сострить Лютенс.