Великая разруха. Воспоминания основателя партии кадетов. 1916–1926

Я пишу ответ в прозе; радуюсь тоже, что во время праздника у нас установились человеческие отношения и т. д. Так как он задел наших союзников, то в конце считаю нужным приписать: «Doch Gott strafe Deutschland – истинную виновницу войны». Подписал я полной своей фамилией, как пацифист, председатель Общества мира в Москве, и, завернув в записку камешек, перебросил его.

У наших солдат появилась гармошка. Они поют, приплясывают. Австрийцы не захотели отстать. Видно, как к окопам бежит солдат, и скоро у них появляется чудная гармоника, на которой виртуозно играют венские вальсы…

И эти человеческие отношения, прорывающиеся у врагов среди смертоносной борьбы, как весенняя травка, пробивающаяся среди камней на берегу Дунайца, обнадеживают, что по окончании борьбы оба народа мирно будут жить в добрососедских отношениях и что в конце концов и человечество дойдет до того, что международные споры не будут разрешаться человеческой бойней. Но это, увы (!), еще будет не скоро, и атавизм потребует еще обильные людские гекатомбы.

Но и в будничные дни человеческие отношения чередуются с человеческим озверением.

Между Тарновом и Дунайцем мне пришлось быть в окопах, которые отстоят от австрийских окопов всего на 40—50 саженей и между ними течет ручеек. Ясно слышен простой разговор из вражеских окопов. Днем стоит только высунуть голову, чтобы моментально вас «сняли». А вечером, когда перестрелка кончается, солдаты с обеих сторон ходят к ручью за водой, беседуют, угощают друг друга табаком.

Когда солнце стало склоняться, пришел приказ офицера вернуться от Дунайца за линию окопов, и я вежливо распростился с поэтом и другими офицерами, козырнув друг другу, и все разошлись в разные стороны.

Из халуп на шоссе близ моста высыпали женщины, дети, которые как-то ухитрились в них жить между вражескими окопами под ураганным огнем.

По ту сторону шоссе находился разрушенный дом и исковерканный воронками парк графини Тарновской.

Когда я шел из окопов к автомобилю открытым полем, то осмотрел большое дуплистое дерево, все изрешеченное пулями. За этим деревом мы стояли с Радко-Дмитриевым, когда он, обходя позиции, не захотел идти к окопам через ложбину и траншеями, а пошел напрямик через бугор, и мы были жестоко обстреляны.

Следующие два дня перемирие строго соблюдалось, и я привозил смотреть окопы персонал отряда и сестер милосердия.

Вскоре мы были переведены в Карпаты за Ясло и к Дуклинскому перевалу. В обстреливаемую ураганным огнем Горлицу я мог проникнуть только ночью, когда огонь стихал, но не прекращался.

Через несколько дней здесь произошел горлицкий прорыв нашего фронта, повлекший за собой злополучное галицийское отступление.

Князь Павел Аолгоруков

Май 1915 года»

В начале второй главы своего очерка «Великая разруха» брат рассказывает о посещении им уже после революции казачьей дивизии под командой генерала Краснова. А вот что последний пишет об этом в своем рассказе «На внутреннем фронте» (Архив русской революции, т. I, стр. 97—98):

«10 апреля 1917 года к нам в дивизию приезжал князь Павел Долгоруков, член К.-д. партии. Он смотрел собранную для этого случая Донскую бригаду – 16-й и 17-й Донские полки и сказал весьма патриотическую речь. На речь отвечали я и начальник штаба IV кавалерийского корпуса, генерал-майор Черячукин, а затем один урядник 16-го полка, который от имени казаков клялся, что казачество не положит оружия и будет драться до последнего казака (с немцами), до общего мира в полном согласии с союзниками. Князь Павел Долгоруков ездил со мною в окопы, занятые пластунским дивизионом. Он присутствовал при смене пластунов с боевого участка, видел их жизнь в окопах и был поражен их выправкою, чистотою одежды, молодцеватыми ответами и знанием своего дела. Все это он мне высказал в самой лестной форме и потом задумчиво добавил: «Если бы это было так во всей армии!» – «А что?» – спросил я. Мы на позиции были далеки от жизни. В гости к нам никто не приезжал, письма политики не касались, газеты были старые. Мы верили, что великая бескровная революция прошла, что Временное правительство идет быстрыми шагами к Учредительному собранию, а Учредительное собрание к конституционной монархии с великим князем Михаилом Александровичем во главе.

«Я видел Московский гарнизон, – сказал князь Долгоруков. – Он ужасен. Никакой дисциплины. Солдаты открыто торгуют форменного одеждою и дезертируют. Армия вышла из повиновения. Спасти может только наступление и победа». – «И наступление не спасет, – отвечал я, – потому что такая армия победы не даст».