Великая разруха. Воспоминания основателя партии кадетов. 1916–1926

В последний раз мы виделись с братом в 1924 году, когда он был на два дня в Праге по дороге в Варшаву, куда он ехал, чтобы через польскую границу проникнуть в Советскую Россию. Между прочим, он читал мне тогда письмо, которое он оставлял тем нашим родственникам, находившимся в эмиграции, что обладали еще некоторым остатком средств, о необходимости для тех, кто не может действовать лично, хоть деньгами жертвовать на русское национальное дело и тем давать пример другим и иметь возможность с достоинством обращаться с просьбой о пожертвованиях как к русским, так и к иностранцам. Надо сказать, что у него всегда, как в частной жизни, так и в общественной, была склонность к нравоучениям и преподаниям советов, к чему молодежь, с которой он общался, не всегда относилась с подобающим вниманием и почтительностью. Внешность свою он тогда еще не изменял. Был бодр и спокоен. Решение идти в Россию у него было окончательное и непоколебимое. Никакие доводы с сомнениями и предостережениями на него не действовали. Всех конспиративных подробностей его планов мы в наших разговорах не касались. Но, как потом обнаружилось, была произведена большая и тщательная подготовительная работа. Все было разработано до мельчайших подробностей, будущая роль странника, под видом которого он потом проник в Россию, была тщательно подготовлена и разучена. К своим прежним мотивам необходимости для него идти в Россию он прибавил еще и то, что он холост и, следовательно, что он рискует лишь собой. Полагаю, что этот мотив был вызван его желанием деликатно снять с меня, как с семейного, упрек в недостаточной активности. Насколько он предвидел все и был готов к наихудшему, видно из его тогдашних распоряжений на случай смерти или ареста. Он оставил мне составленное им незадолго перед тем духовное завещание. Между прочим он сказал, что в случае его ареста не следует верить никаким его словам или отречениям, которые могут быть оглашены от его имени большевиками, даже за его подписью, что показывает, что он предвидел не только возможность расстрела, но и вымучивание каких-нибудь признаний и показаний. И тем не менее он, видимо, шел на все со спокойной решимостью. А затем помимо других решающих и основных причин и целей в нем, безусловно, была сильна ностальгия. Тоска по родине так ярко выступает в тех строках помещенного им в газете «Руль» описания первой его попытки проникнуть в Россию, в которых он касается чувств, вызванных у него русской природой и русской деревней, среди которых он вдруг очутился. С. Яблоновский уже в некрологе Павла Дмитриевича («Борьба за Россию», № 30 от 18 июня 1927 г.), вспоминая свою встречу с ним в Новороссийске, пишет: «Граф Петров, бывший священник, депутат, литератор, многолетний мой сотрудник по газете «Русское слово», встретился со мной в Харькове и вписал мне в тетрадь: «Рожденные летать не должны ползать». Граф Петров. Харьков, 6 окт. 1919 г.». Этот перифраз горьковского афоризма, отнесенный графом Петровым к большевикам, увидал у меня князь П.Д. Долгоруков в Новороссийске. Он взял перо и быстро написал под словами Петрова: «От хорошей жизни не полетишь! Не хочется улетать. Хоть бы поползать, да в России». Князь Павел Аолгоруков. 13 февр. 1920 г.».

Не чувствуется ли в этих словах брата страстная привязанность к родине, делающая столь трудным расставание с ней? Отсюда такое цепляние за Новороссийск и такое отстаивание им там последней пяди родной земли. Отсюда же и настойчивое стремление его проникнуть из эмиграции в Россию для выяснения возможностей скорейшего ее освобождения от антинациональной власти.

И не этой ли любовью к своему родному государству объясняется его привязанность на чужбине к остаткам русской армии, как к символу российской государственности и как к устойчивому хребту и связующему цементу русского рассеяния. Этим же, может быть, объясняется и то разочарование, которое вызвала в нем неспособность русской эмиграции объединиться и выделить из своего состава активный и авторитетный центр для руководства ее тактикой в целях достижения единого, что, по мнению брата, есть нам на потребу. Из этих душевных глубин, столь почвенных, исходила его единоустремленность, которая в глазах поверхностных и равнодушных наблюдателей могла даже казаться донкихотским маньячеством!..

О том, как брат готовился к своему первому путешествию и каковы тогда были его настроения, очень ярко рассказывает в своем письме барон Ф.Р. Штейнгель, в имении которого и до и после своего проникновения в Россию жил Павел Дмитриевич: