Великая война и деколонизация Российской империи

Относительно зверств в Калише следует сделать два замечания. Во-первых, подобного рода нападения были хотя не уникальными, но все же редкими. Гражданское население в нескольких местностях Польши подвергалось нападениям со стороны немецкой армии, однако организованной кампании террора не было. Во-вторых, тот факт, что насилие не имело масштабного характера, не так уж важен. Новости о Калише быстро передавались из уст в уста, поскольку более 50 000 жителей бежали из города и искали убежища в поселениях по всей русской Польше. Поляки даже помогали обычно презираемым русским чиновникам скрываться от немецких захватчиков. Беженцы разносили свои печальные рассказы во все концы[90]. История вскоре стала распространяться и другими путями. Пропагандисты быстро сняли фильм под названием «Кровавые дни Калиша» («Krwawe dni Kalisza») и показали его в Варшаве в подтверждение зверств [Segal 1999: 69]. Русская и польская пресса не замедлила провозгласить Калиш примером немецкого варварства, утверждая, что война ведется ради блага цивилизации[91]. Гнев был вполне реальным. Даже такие персоны, как великий князь Николай Николаевич, приходили в расстройство, когда речь заходила о Калише [Knox 1921, 1: 44]. Голоса малочисленных обозревателей, приписывавших убийства природе войны, а не немецкой армии, просто игнорировали [Frenkel 2007: 87].

Одно особенно художественное и окрашенное личным отношением свидетельство о жизни в Калише принадлежит некоей пани Густ, которая, пережив нападение, поступила в школу сестер милосердия в Риге. «Петроградский курьер» опубликовал ее историю в номере за 25 августа (10 сентября), подав как взгляд из первых рук на «ужасы зверства тевтонцев». Когда начались немецкие атаки, Густ, ее муж и сын бежали из города. В первый день ее муж ушел, чтобы найти коляску, и не вернулся. Бесплодно прождав его несколько дней, она опасалась худшего. Наконец она решила забрать сына в Лодзь, но вначале вернулась в город, чтобы поискать мужа. Она прошла несколько немецких блокпостов, лишившись всех серебряных денег, но вернулась в разоренный город, где неубранные тела оставались лежать прямо на улицах. Когда она пришла в меблированные комнаты, к ней подошла плачущая соседская служанка и сообщила, что ее хозяин бежал и оставил ее одну в доме с дочерьми, Анелей 15 лет и Зосей 12 лет. А вскоре в дом ворвались семеро пьяных немецких солдат, связали мать, а девочек изнасиловали, оставив «истерзанных и окровавленных» на полу. Зося впала в «нервическую лихорадку» и была почти при смерти, когда пани Густ их оставила[92].

Эта история высветила две важнейших темы военной пропаганды: необходимость борьбы с немецкими варварами и опасности, ожидающие беззащитных женщин и детей, если русские и поляки потерпят неудачу. Журналисты быстро подхватили эти темы. После входа войск во Львов 23 октября (8 октября) 1914 года один репортер отмечал, что

в то время, как немецкие орды, проходя города и селения противника, предавали все огню и мечу, а весь мир кричал об их варварстве, наши войска, наши солдаты и офицеры, проявляли себя истинными рыцарями и джентльменами, и прекрасный Львов остался совершенно нетронутым, и жизнь в нем продолжалась, как будто ничего не случилось[93].

Российские пропагандисты явно считали, что подобного рода история убедит напуганное польское население поддержать военные усилия России. Действительно, многие польские историки ныне согласны с тем, что калишский эпизод укрепил позиции пророссийских политиков, по крайней мере в краткосрочной перспективе [Davies 1982, 2: 389]. Немецкие комментаторы приходили к аналогичным выводам как сразу после войны, так и через много лет после ее окончания. Говоря словами одного автора 1920 года, события в Калише стали «самой мрачной страницей в истории всей кампании» [Gothein 1977:23]. Другой автор отмечал, что разрыв человеческих и общественных связей в результате кровопролития равнялся «проигранному сражению»[94]. Иными словами, политика устрашения работала прекрасно.