Великая война и деколонизация Российской империи

Надежда на то, общие для русских и поляков антисемитизм и страх перед германскими солдатами, заслужившими репутацию «варваров», помогут сформировать длительный альянс между ними, реализовалась не вполне. Множество поляков по обе стороны довоенной границы настаивали на сопротивлении иностранным оккупантам. Одна листовка, распространенная в Варшаве в августе 1914 года от имени «Национального рабочего союза, Национального крестьянского союза, редакции “Польши” и Союза независимости», призывала поляков не участвовать в войне и позволить «врагам ослабеть». Отмечалось, что с точки зрения польской национальной идеи «полякам сражаться с поляками под знаменами наших врагов» не имело смысла[95]. Власти также проверяли обвинения в том, что молодежь вела агитацию среди студентов для создания вооруженных ячеек, однако эти расследования обычно ничем не заканчивались[96]. Те, кого арестовывали за шпионаж или измену, обычно были маргинальными элементами, этническими противниками и женщинами, которые считались проститутками[97].

Этим небольшим группам тайных шпионов и революционеров явно не удалось убедить население отвергнуть разумную политику «поживем-увидим», воспринятую большинством граждан Польши на ранней стадии войны. В начале 1915 года жандармское управление Варшавской губернии разослало местным жандармам анкеты с недвусмысленными вопросами о политических настроениях на местах, в том числе: делались ли какие-либо попытки отпраздновать годовщину Польского восстания, начавшегося в ноябре 1830 года, как поляки относятся к русским войскам и т. д. Ответ практически из всех округов был одинаков. В 1914 году не было попыток агитировать за немедленное провозглашение независимости, а поляки очень хорошо относились к российской армии. И все же местное население было весьма заинтересовано в учреждении Польских легионов, с большим энтузиазмом воспринимало военные и политические события и, прежде всего, одобрительно отнеслось к декларации великого князя Николая Николаевича от 1 (14) августа, который вполне серьезно обещал Польше автономию после войны. На следующий день после выпуска прокламации на улицы таких городов, как Лодзь, вышли двадцатитысячные толпы[98]. По мере того как 1914 год близился к завершению, становилось ясно, что националистического восстания в Польше, которое пришлось бы подавлять, не случится – по крайней мере не в ближайшем будущем, но политические последствия подобного масштаба прогнозировались к концу конфликта[99].

Казаки и отсутствие безопасности

Имперским чиновникам не стоило успокаиваться при мысли, что очага восстания не существует. Первые месяцы войны сильно дестабилизировали окраины. Разрушение торговых сетей и растущая роль насилия в экономической системе в виде мародерства и реквизиций привело к формированию нестабильной, задушенной предписаниями, официальной экономики и жизнеспособной, но незаконной неофициальной экономики. Ослабление имперского политического управления также обеспечило возможность появления новых форм политической активности, даже если это в целом означало крушение порядка и безопасности. Наконец, стремительное нарастание международного конфликта в многонациональном колониальном пространстве привело, с одной стороны, к этнизации политики, а с другой – к глубинным страхам и паранойе, нашедшим выражение в шпиономании, погромах и различных других проявлениях насильственной этнической политики.

Эти процессы были насквозь пронизаны ощущением беззащитности, порожденным насилием военных в отношении гражданского населения. Джон Киган несколько неожиданно определил Великую войну как «удивительно цивилизованную» в данном отношении [Keegan 1998: 8], однако на Восточном фронте наблюдалось немало проявлений бесчеловечности со стороны воюющих армий, не в последнюю очередь – русской. Действительно, подавляющее большинство исследований последних лет, посвященных военному опыту России, сосредоточено на проблемных взаимоотношениях между вооруженными формированиями и (в основном) не имеющими оружия группами гражданских лиц на всей территории от Балтийского до Черного моря. Отмеченная наградами книга Питера Гатрелла о беженцах, работа Эрика Лора о насилии над этническими группами, депортациях и захватах собственности, текущие исследования Марка фон Хагена, Питера Холквиста и Александры Бахтуриной о российской оккупационной политике в Галиции, а также полезные сборники материалов по еврейской и российской истории в последние годы изменили подход к изучению Первой мировой войны в России [Gatrell 1999; Kelner 2004: 11-40].