Великое Предательство. Казачество во Второй мировой войне

Перед тем как садиться в машину, подошел полковой врач, который тоже остался, как больной. У меня мелькнула новая мысль. Я обратился к врачу с заявлением, что, при всем моем желании, не могу сейчас ехать машиной, так как вот уже семь суток болею дизентерией. Врач отлично понимал, чем я «болен» и обратился к старшему конвоиру с просьбой оставить меня как больного. Тот на это согласился. Тогда я набрался смелости и попросил врача оставить также и хорунжего Л. Конвоир и на это согласился, но с тем, что 28 мая, в шесть часов утра, придет машина, которая отвезет нас на лечение.

Итак, из девяти смертников двое остались на свободе до утра, а семь человек ждали распоряжения конвоира для посадки в машину. Последний, отлично владея русским языком, спросил у стоявших около машины:

— А вы, все здоровы?

— Да, здоровы, — последовал ответ с их стороны.

— Ну, садитесь в машину… — мотор загудел, и скоро она скрылась с наших глаз.

Когда осталось нас четверо: полковник Рыковский, хорунжий Л., я и врач, то последний обращается ко мне и говорит:

— А вы находчивы… Чтобы выйти из такого положения…

— Да, господин врач, я прожил в советах 25 лет, из них 10 лет — по тюрьмам, а 15 — в розысках, поэтому я им абсолютно не верю.

После этого полковник Рыковский приказал нам быть завтра к шести часам готовыми для отправки в госпиталь. Я ему ответил:

— Вы верите, что они хотят нас лечить? Они хотят нас уничтожить.

— А что же нам делать?

— Мы с хорунжим Л. к 6 часам утра будем в лагере Пеггец.

— А как же я? Один поеду в больницу? — спросил полковник Рыковский. На это я ему посоветовал:

— Сбрасывайте военную форму, надевайте австрийскую шляпу и пробирайтесь в массу станиц, а там будет видно.

Он послушал моего совета, замаскировался, влился в общую массу, потом ушел в горы, а с гор попал в Белый (Русский — П. С.) корпус полковника А. И. Рогожина.

Когда мы остались вдвоем с хорунжим Л., то решили завтра рано утром идти в Пеггец, где у меня была жена и дочь 17 лет, а у него жена и замужняя дочь, муж которой, есаул П., тоже выехал на конференцию.

29 мая, рано утром, мы с хорунжим пошли на Лиенц. Чтобы нас не поймали вместе, мы пошли разными-дорогами: он по большой дороге, а я правым берегом Дравы. Он дошел благополучно, а я набрел на патруль из восьми английских солдат. Ну, думаю, теперь пропал. Остановили меня и спрашивают:

— Ты кто? Капитан?

Я ответил, что кучер полкового врача, а в руке у меня была старая узда, которая меня и спасла. Сделали мне полный обыск, ничего не нашли, спрашивают, куда иду.

Я ответил, что лошадь ушла в сторону Лиенца и я ее ищу.

— Ну, иди!

Дешево отделался! Дохожу до расположения станиц и вижу у дороги трех родных братьев К. Стоят и решают, как быть. Они меня и мою семью хорошо знали.

— О чем, донцы, задумались? — спрашиваю я, не доходя шагов пятнадцать.

— А, Михаил Григорьевич! Да это Вы? Как Вы спаслись?

— Бог спас.

Я рассказал братьям, как спасся, что за мною идет охота, что в лагерь мне показываться опасно, так как там меня могут выдать, а потому я хотел бы перебыть некоторое время тут. Старший из братьев предложил мне остановиться у них, а сам пошел в лагерь предупредить мою жену, где я. С его братьями я пошел к будке, в которой они жили. На мой вопрос, почему они живут не в станице, а на отшибе, они ответили, что там был штаб генерала Шкуро, в котором они служили. Сказали они, что ходит слух, что Шкуро и его адъютант арестованы.

Пока мы разговаривали, подошла моя жена и дочка со старшим К. Они были очень обеспокоены, потому что хорунжий Л. пришел в лагерь и сказал, что ушли мы вместе, а меня нет. Они думали, что я попался и арестован. Жена рассказала, что есть приказ о вывозе в Советский Союз, что никто ехать не хочет и что духовенство решило выйти на площадь с хоругвями и служить молебен. Проводив жену и дочку до лагеря, я вернулся к братьям К.

На третий день после вывоза офицеров население во главе с духовенством вышло на площадь лагеря Пеггец. Ровно в восемь часов раздались выстрелы, неистовые крики женщин. Я быстро собрался, одел черную шляпу и очки и бросился в лагерь. Навстречу мне бежали из лагеря, я миновал их и наткнулся на цепь английских солдат. Узнав, что я иду к семье в лагерь, они пропустили меня. Не доходя моста, я вновь наткнулся на пост из восьми человек английских солдат с офицером. По их виду было видно, что они удручены всем происходящим на площади лагеря.

На вопрос офицера, куда я иду, я ответил, что к семье в лагерь. Он послал со мною солдата в тот барак, что я указал. Идем, а солдат мне говорит, что казаки должны держаться три дня, а после этого нас никто не тронет. Если же не устоим, то надо уходить в горы.

Прибыли в барак. В нем никого нет. Все перевернуто. Из соседнего барака отозвалась старушка и сказала, что все ушли на площадь, на богомолье.