Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Следуя официальной процедуре, велижские чиновники провели уголовное расследование в обстановке полной секретности, в соответствии с принятыми правилами проведения следствия. Понятие «следствие» было сформулировано еще в XII веке и стало революцией в праве и законодательстве. К XVI–XVII векам следственная процедура применялась во многих частях континентальной Европы, в том числе в Речи Посполитой и Российской империи[29]

. Апеллируя к интересам общества или государства, система уголовного розыска призывала граждан выдавать подозреваемых в преступлениях органам правосудия; в результате к обвиняемым часто применялись методы принуждения [Levack 2013:473]. Реагируя на циркулировавшие в обществе слухи, судьи особенно активно инициировали судебные процедуры. Устные показания записывали в особых тетрадях, которые раз за разом переписывали, дабы не допустить утраты жизненно важной информации и сохранить ее для потомков в государственных архивах. Реестры материалов дознания служили инструментами передачи знаний. В Европе раннего Нового времени эта система использовалась для преследования беспрецедентного числа ведьм и еретиков, особенно на юге Франции, в Швейцарии и Германии[30]

.

В Российской империи власти прибегали к следственной процедуре применительно к преступлениям, угрожавшим общественным интересам и государственной безопасности. До судеб-ныхреформ 1860-х и 1870-х годов система широко использовалась для расследования уголовных дел и установления более строгого дисциплинарного контроля над населением. В главе «О суде и судиях» воинского устава 1716 года, использовавшего заимствования из шведского, датского и немецкого военного законодательства, сказано: «…что при суде случится, хранили б тайно и никому б о том, кто бы он ни был, не объявили» [Устав 1716; Wortman 1976:15][31]

. Правоохранительным органам предписывалось обращать особое внимание на сбор вещественных доказательств и показаний очевидцев. Что касается самых тяжких преступлений, таких как убийство, разбой, поджог, преступления против власти и церкви, то следователям, судьям и другим участникам расследования полагалось допрашивать свидетелей, истцов и ответчиков по одному, в отдельном помещении. Тем самым удавалось собрать впечатляющий объем фактов, мнений, показаний и трактовок. В конечном итоге следствие помогало выявить наиболее убедительную трактовку соответствующих событий, чтобы суд, посредством логических умозаключений, мог прийти к выводу касательно виновности подозреваемого и вынести приговор [LeDonne 1974: 112].

Велижское дело развивалось в городке, ничем не отличавшемся от любого другого в Российской империи: между жителями существовали тесные связи, частью их быта были соперничество и противостояние, а кровавый навет являлся элементом привычной системы убеждений[32]

. Чтобы осознать стойкость подобных убеждений, недостаточно изучить эпоху и территорию, где ритуальное убийство считалось фактом жизни общества. Придется также разобраться с одним из фундаментальных противоречий жизни евреев в Восточной Европе: сколь бы широкое распространение ни получала вера в ритуальные убийства, сколько бы обвинений ни выдвигалось, самое многочисленное еврейское сообщество в мире продолжало ощущать себя дома и в безопасности там, где оно проживало. По крайней мере до второй половины XIX века удивительная жизнестойкость еврейского быта, культуры и институций проявлялась в высокой демографической концентрации евреев в городских поселениях, в ключевой роли, которую они играли в местной экономике, и в том факте, что подавляющее большинство еврейского населения ощущало себя уверенно, несмотря на культурные отличия от соседей [Hundert 2004].

В пограничных областях Восточной Европы – имеется в виду обширная территория, протянувшаяся от Прибалтики до Причерноморья, – люди, отличавшиеся от других, как правило, предпочитали жить среди себе подобных. Но сегрегация не означала, что эти общины жили в изоляции от прочих. В пограничных областях этнические границы были чрезвычайно проницаемыми. Начиная с раннего Нового времени жители постоянно встречались и общались во дворах, на улицах, в домах и в шинках. Хотя разные этнические группы не всегда проявляли уважение или приязнь друг к другу, жизненные пути их ежедневно пересекались[33]. В условиях такого культурного ландшафта соседи – то есть представители различных религиозных и культурных групп, жившие бок о бок в маленьких городах, – как правило, вырабатывали между собой прагматичные отношения, обусловленные конкретными экономическими обстоятельствами и типами расселения, в которых они жили и действовали. Это не означало, что евреи всегда гармонично сосуществовали со своими соседями и что ссоры по самым простым бытовым поводам никогда не выходили из-под контроля. Но тот факт, что евреи и их соседи умели разобраться со своими различиями, свидетельствует, что, по крайней мере в большинстве случаев, люди неизменно вырабатывали практики, позволявшие им более или менее мирно жить[34].