Верный слуга Алексея Михайловича. Две жизни Симеона Полоцкого

ГЛАВА X.РУССКАЯ ПАСТОРАЛЬ

Не шелком и златом каждый красен буди, но добродетелями: ублажат тя люди.

Симеон Полоцкий

Человек праздный непременно придет в растерянность при первом намеке на душеполезное занятие, порой требующее насилия над собственной персоной, с далеко не ясными видами на будущее. Человек, осененный небесным даром творца, строит свою философию исходя из Божественного происхождения прекрасного, отменно сознавая, что в вечной жизни сей труд зачтется ему как нравственный подвиг. Приготовление к нему непросто и преисполнено отрешения от мирской суеты.

В 20-х годах XVII века в Полоцкой коллегии и Виленской иезуитской академии читал курс поэтики Матвей Казимир Сарбевский, которого современники величали «сарматским Горацием» — по происхождению и значимости поэтического дара. К великой беде Сарбевского, при жизни ему было не суждено увидеть издание своего трактата «О совершенной поэзии».

Однако это не означало, что рукопись была не востребована и покрылась слоем библиотечной пыли. Напротив, сочинение Сарбевского было широко известно в студенческой среде в виде «скриптов», т.е. списков, а самого последователя идей Платона и Аристотеля превозносили едва ли не до небес. Вот что писал автор трактата «О совершенной поэзии»: «Только поэт, подобно Богу, своим словом или повествованием о чем-то как существующем делает так… что это нечто как бы возникает заново… Это нечто он извлекает из состояния потенции и переводит в актуальное состояние». Смысл высказывания более чем ясен — ни писатели, ни ораторы, ни историки в один ряд с поэтами поставлены быть не могут по одной простой причине — приземленности мышления.

Песни, молитвы в рифмах полагаем,Яже в заветах святых обретаем.

Вот он, краеугольный камень, от которого исходит творчество Симеона Полоцкого. Он не ограничивается в сосредоточии взгляда только на трудах такого авторитетного теоретика поэзии, как Сарбевский, а черпает свои духовные силы в Священном Писании, в итальянском Возрождении, временах Данте, Петрарки, Боккаччо. Ветхий Завет одарил читателей целым всплеском ярких поэтических откровений: псалмами Давида, песнями Моисея, Юдифи… Новый Завет — творение богоравных поэтов Иисуса Христа, Девы Марии, матери Иоанна Крестителя Елизаветы. Так, по крайней мере, было принято считать в эпоху Возрождения.

…В «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля словосочетание «пасторальная поэзия» означает «идиллическая, буколистическая, пастушеская», т.е. подкупающая простотой и безыскусностью, однако не лишенная прелести. Зародилась пасторальная поэзия задолго до наступления эры Христовой. Наиболее яркие пастушеские песни, облеченные в форму пасторали, явили свету грек Феокрит и римлянин Вергилий. Их поэтические опыты витиеваты, картины природы божественно красочны, человеческие чувства неподдельны, хотя и наивны.

Симеон Полоцкий творчество Феокрита знал, Вергилия превозносил и не случайно избрал пастораль как способ излить душу, как выход поэтическому вдохновению и проявлениям чувств христианина. Звучание пасторальной лиры мы обнаруживаем в ранних стихах-диалогах и в коллективных орациях, написанных монахом Полоцкого Богоявленского монастыря.

Совет превечный открывая тебе,Гавриил архангел, в светлых одеждахСтав пред тобою, изрек: здравствуй,Чистая Дево, радуйся!Здравствуй, земля непаханаяИ никогда никакими семенами не засеянная!Здравствуй, кунино неопалимая,Огнем Божьей любви кругом окруженная[70].

Но это была, как говорится, проба пера, на смену которой приходит другой прием — диалог пастырей. В «Беседах пастуских еже ест о воплощении Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, виденнаго ими во вертепе, от пречистыя Девы Марии пеленами повита и во яслех положенна»[71] участвуют двое пастухов. Первый — вероятно, юноша, наделенный природой пылким и чувствительным характером, — вещал:

О небеса, что долго зазорите,Адамантовых врат не отворите,Удержуете нам обещанногоАгнца славнаго?Спустете радость ненасыщенную,Кропете свыше росу спасенную,Оживляющу изсохшия душиВ греховней суши.