Вирусолог: цена ошибки

– Ты прав, но, во-первых, есть такая отдельная отрасль – рецептуростроение. Я ее только что вкратце упомянул, а подробнее и не надо, у нас тут не ликбез по биотеррору. Например, о той же лихорадке Эбола известно, что при эпидемиях она не передается даже при чихании и кашле больного. Чтобы заразиться, надо случайно уколоться инфицированным шприцем или соприкоснуться с кровью или другими выделениями больного голыми участками кожи, где есть микротравмы. Но если сделать смесь с соответствующим размером частиц и распылить, мало не покажется.

– Неужели это так важно, и какой-то размер влияет на то, что человек заразится не от чихания, а от распыления?

– Важно, очень важно. Читай публикации классиков. Я имею в виду мои научные статьи. Ха-ха. Шучу. Сравни два случая. В США некто сделал пресловутый белый порошок с сибирской язвой. Эти конверты и на почте крутились, и в организациях, куда были направлены. Но заболели только адресаты, которые их вскрывали, а не все, кто был поблизости. Причем в основном менее опасной, кожной, а не легочной формой. Хотя штамм они достали вирулентный. И другой случай, когда в некой стране в каком-то городе, по-видимому в результате аварии, предположительно создалось облако аэрозоля. Никто не видел никакого порошка, облака не заметил, а куча народа на приличной территории заболела легочной формой и погибла. Вот отличие между специалистом и неспециалистом.

Я, как услышал про цвет американского порошка, сразу же подумал, что, слава богу, в их рядах пока нет специалистов.

– А какого цвета должен быть порошок?

– У меня он был бы черным, но не будем больше об этом. Меньше знаешь – крепче спишь. Иначе так можно договориться до ненужных вещей. И так опять все утро протрепались, а до болезни толком не добрались. Или твоя истинная задача – отвлекать меня, а все остальное – легенда прикрытия, как в старые добрые секретные времена?

Барменталь встал. С виноватым видом помялся.

– Знаешь, мы хотим перевести тебя в другую палату. В этой тебя солнце, наверное, с утра достает. Занавесок ведь нет. А та, другая, спокойнее и удобнее.

– Ладно тебе врать! И ежу понятно, что пора переходить в палату интенсивной терапии. Времени-то у нас практически нет. Если судить по моим предшественникам, к вечеру уже должна быть высокая температура, и по-хорошему надо будет начинать плазмаферез. Хотя пока температуры не ощущаю, к вечеру должно быть под сорок. Так что давай я сейчас здесь пообедаю, потом запакуюсь в противочумный комплект и перейду в бокс интенсивной терапии. Тогда коридор за мной можно будет не дезинфицировать. А как температура попрет, сделаем первый сеанс плазмафереза. Обсуждать нам на самом деле почти нечего. Интерферон не поможет, потому что в гене одного из белков вируса закодирован его белок-антагонист. Есть только плазмаферез, которым тоже нельзя злоупотреблять, и обычная схема борьбы с расстройствами свертывающей системы. И еще. Надо помнить простую вещь. Случаев излечения шприцевой травмы вирусом Эбола не зарегистрировано – все заканчивались летально. Поэтому, борясь за меня, важно не получить еще одного травматика. Никакой жертвенности, быть предельно осторожным. Надежда у меня одна – на Бога. И на индивидуальные отличия в рецепторах клеток, скорее всего, макрофагов. Хотя слово «макрофаг» мужского рода, мне эти клетки представляются женскими существами. Так вот, у них есть некие рецепторы, с помощью которых вирус их распознает, внедряется и инфицирует. Это позволяет ему расползтись с кровью по всему организму. А если этих рецепторов нет, имеет место латентная, вялотекущая, просто неощутимая инфекция, как это было во время последних эпидемий в Габоне и Уганде. Большинство контактировавших с больными заболели и умерли. А несколько человек, которые контактировали очень близко, не заболели. Почему? Может, не заразились? Образцы их крови, взятые в тот период, показали, что вирус в крови был. Значит, заразились, но не заболели. Почему?

Индивидуальная невосприимчивость. Такое бывает при некоторых инфекциях и чаще всего связано с генетическими дефектами, приводящими к отсутствию рецепторов на клеточной поверхности. И это моя единственная надежда. Так что, если в ближайшее время температура поднимется, значит, все. Собирайте с меня образцы и замораживайте – это будет мой последний вклад в науку.

– Да ладно тебе! Что за пессимизм?

– Это не пессимизм. Я просто знаю, с чем имею дело. И ты знаешь.